Бывшие. Сын для чемпиона

— Это мой ребенок, — шепчу я. — Наш. Я имел право знать. Я имел право принять решение. Вдвоем с Полиной. Ты не должна была в это лезть. Ты должна была дать ей мой номер и поддержать.

— А еще что я должна была сделать? — сухо интересуется она. — Может, денег ей выдать и у себя поселить?

— Мам, ей было восемнадцать! Я повел себя как мудила, переспал с ней и уехал, но ты же взрослая. Ты, блин, ее учительница. Разве тебе не было ее жалко? Ты могла позвонить, надавать мне по мозгам или хотя бы просто сказать, что Полина…

— Ну уж нет, — перебивает мама. — У тебя тогда только появился первый хороший контракт, у тебя были шикарные перспективы, Вадик. Я не могла позволить какой-то дуре сломать тебе жизнь.

— Поэтому сломала жизнь ей?

Мама поджимает губы.

— Я ее не заставляла с собой спать, — строго сообщает она. — Полина сама ноги перед тобой раздвигала, сама решила рожать, а потом у нее все кругом виноваты оказались. Ты тут не при чем, Вадик. Не надо мучиться. Ты у меня хороший мальчик, я знаю, добрый. Тебе всегда всех жалко…

Меня прорывает грубым истеричным смехом, который переходит во что-то, похожее на рыдания.

— А тебе своего внука не жалко? — хриплю я.

— Мальчишку жаль, да, — соглашается мама. — Но я ж не думала, что она его родила. Сама виновата.

Мне так хреново, что хочется свернуться клубком, как раненому зверю, и забиться куда-нибудь в угол. Но я усилием воли держусь на ногах и оглядываю мамину спальню.

На комоде стоит наша с ней фотография. Там мне лет семь: беззубая улыбка, на шее медаль, а в руках статуэтка — приз лучшему игроку турнира. Мама сияет, обнимая меня. Она тут молодая и очень красивая.

Хотел бы я сейчас заплакать. Может, легче бы стало.

Мама ведь и правда любит меня. А я люблю ее. И одновременно ненавижу с такой силой, что меня это пугает.

— Ты говоришь, что Полина сама виновата? — спрашиваю я спокойным чужим голосом.

— Да, сынок, — облегченно выдыхает она. — Все так.

— Тогда и ты, мам, сама виновата.

— В чем?

— В том, что никогда больше меня не увидишь. И внука тоже. Деньги, сиделки, лучшие врачи, круглосуточный уход — все, что угодно. Я все тебе дам. Хоть частный самолет. Но я не хочу тебя больше видеть. Никогда.

Мама испуганно смотрит на меня. В ее лице появляется что-то жалкое. Почти детское.

— Вадик… Сыночек!

Я мотаю головой.

Иду к дверям. Оборачиваюсь.

— Я простил бы тебе все, что угодно, мам. Но не это. Не могу. И не смогу. Прости.

Мама кричит мне вслед, но я все равно выхожу из квартиры. Стоя в подъезде, звоню сиделке.

— Надя, вы сможете приехать прямо сейчас и остаться на ночь? Тройная ставка. Да, очень надо.

Я стою у дверей квартиры, прислушиваясь к маминым крикам. Раз кричит, значит, как минимум, она в сознании. Замолчит — вызову опять врача.

Но крики не утихают, а когда я вижу запыхавшуюся Надю, в груди разливается облегчение. Сухо описываю, что у мамы была истерика, что мы ездили в больницу и что сейчас она снова не в себе.

— Побудьте с ней, — говорю я. — Если не справитесь, вызывайте частную скорую. Номер я вам давал.

— А что случилось-то, Вадим Александрович? — спрашивает Надя.

— Думаю, она вам сама расскажет. Но не советую верить, у нее, кажется, развивается паранойя.

— Ой да не пугайте. Я не первый день с такими больными, — машет рукой Надя. — Напишу вам потом, как и что.

— Спасибо. Я завтра предложу вам новые условия работы, надеюсь, они вам подойдут. Но это уже завтра. Все завтра.

— С вами все хорошо, Вадим Александрович? — тревожно окликает меня Надя, когда я уже начинаю спускаться по лестнице.

— Нет. Но это не ваша проблема. Заботьтесь о своей пациентке.

Выхожу на улицу, где уже начинает темнеть, и глубоко дышу. Но все равно такое чувство, что мне не хватает воздуха.

В кармане вибрирует телефон. Достаю, смотрю на имя звонящего — Макс.

Я бы не стал ему отвечать, но вдруг что-то с Данилом?

— Слушаю, — хрипло говорю я в трубку.

— Ард, отвлекаю?

— Немного.

— Тогда потом. Про твоего сына просто хотел поговорить.

— Говори сейчас, — резко перебиваю я. — Что с ним случилось?

— Да ничего, — растерянно говорит Макс. — Ты почему сразу на панике? Просто хотел сказать, что он сегодня в ворота попросился. Ну я его и поставил ко второй команде, к тем, кто на турнир не едет.

— Я знаю, что он плох в воротах, — говорю я. — Но спасибо, что дал ему постоять.

— Ард, да в том-то и дело, что нет. Не плох. Наоборот: у Даньки отлично получается. На мячи бросается как лев. Даже пацаны все удивились. Я потому и звоню: не хочешь его вторым вратарем в воскресенье взять?

— У нас уже есть Макс и Саша.

— В теории они, конечно, есть, — соглашается он. — А на практике все сложнее. Вот моего тезки сегодня не было на тренировке.

— Почему?

— Мама его звонила, сказала, что Максим заболел. Фиг знает, оклемается к турниру или нет.

— Ладно, — медленно говорю я. — Давай попробуем.

Еще несколько минут я слушаю отчет по тренировке, потом кладу трубку и отчаянно тру лицо ладонями.

Макс не слепой и не подхалим. Если он говорит, что мой сын хорошо стоял в воротах, значит, так и было.

Но почему Данил при мне такого результата не показывал? Я же своими глазами видел, как он боится мяча.

А может, он не мяча боялся?

А меня?

Как же хреново, господи. Как же хреново.

Я вызываю такси и еду в свою квартиру. В магазине у дома покупаю пару бутылок того, что может хотя бы немного приглушить дикую боль внутри.

От того, что у меня есть сын, который не знает меня и боится.

От того, что у меня есть жена, которая ненавидит меня и правильно делает.

От того, что у меня есть мама, которая ради меня поломала жизни моим жене и сыну.

И виноват в этом всем я.

Если бы я не соблазнил Полину, если бы я ее не бросил, если бы я нашел ее раньше, если бы я поверил ей сразу, а не начал с шантажа и угроз…

Но я не сделал ничего из этого.

Я виноват. Я.

И я не понимаю, как мне с этой виной жить.