Страница 48 из 71
Глава 22.
Вадим
Она спит.
Успокоительные подействовали почти сразу. Врач их вколол первым делом, потому что мама была не в адеквате, когда я вызывал скорую. Повторяла, что лучше ей умереть, что я ее предал и прочий бред.
Я боялся, что у нее может случиться повторный инсульт, но в больнице сделали КТ, и оно показало, что все в порядке.
— Похоже, что это просто невротическая реакция на стресс, — сказал врач. — Были какие-то предпосылки?
— Были, — кивнул я.
Полусонную, маму вернули обратно в квартиру, и вот она спит, а я хожу кругами по комнатам. Не могу уйти.
Во-первых, кому-то с ней надо остаться, а во-вторых, мы не закончили наш разговор.
Иначе я мог бы просто вызвать сиделку.
Пишу Полине сообщение, что не смогу забрать Данила из школы, потому что маме стало плохо. Она отвечает коротким «ок».
Уверен, под этим подразумевалось «я столько лет без тебя справлялась, обойдусь и сейчас». Я тяжело вздыхаю и тру виски.
Головная боль не прошла, хотя я выпил уже две таблетки.
Я знаю, что Полина справится без меня. Но я не хочу этого. Я хочу быть отцом своему сыну.
Я хотел бы им быть с первых дней его жизни, а не через семь лет.
Сейчас мы с Данилом как чужие, и в общении с ним я как будто иду по минному полю.
Я его не знаю так, как Полина. Он мне не доверяет так, как Полине. Он даже не называет меня папой.
Реально ли вообще что-то с этим сделать или уже поздно? Или я навсегда останусь для своего сына чужим мужиком?
От нечего делать захожу в свою старую комнату. После моего отъезда в футбольный интернат мама переделала ее под свой рабочий кабинет. Тут все еще стоит моя старая кровать, но остальное пространство занимают два огромных книжных шкафа. Там мировая классика, мамины книги по методике, всякие словари и сборники упражнений, а еще детективы в ярких обложках.
На самой нижней полке какие-то книги без названий. Я вытаскиваю наугад одну из них и быстро понимаю, что это не книга, а ежедневник. Мама каждый год покупала такие толстые ежедневники в кожаных обложках и тщательно их вела. Записывала дела, уроки, учеников…
Даже не знал, что она их хранит, а не выбрасывает.
У меня вдруг резко приливает кровь к лицу.
Я начинаю вытаскивать ежедневники один за другим, пытаясь найти нужный год. Мне нужен шестнадцатый. Вот он.
Это был апрель.
Сто процентов апрель.
Я нахожу страницы этого месяца, нахожу ту самую неделю каникул, где каждый день аккуратным маминым почерком написано «Полина Лебедева, ЕГЭ». Рядом еще приписаны какие-то темы, которые они проходили. В груди все сжимается так, что становится трудно дышать.
Листаю дальше. Каникулы заканчиваются.
Теперь занятия с Полиной стоят дважды в неделю. Во вторник и четверг.
А начиная с семнадцатого мая ее имя оказывается зачеркнуто. Злыми резкими линиями, как будто чиркал ребенок. В одном месте даже бумага прорвана.
Я внимательно изучаю страницы до и после этой даты.
Внизу мама обычно пишет запланированные дела.
Шестнадцатого мая их много. И с работой они, похоже, никак не связаны.
«позвонить маше узнать про а.»
«позвонить вадику проверить не звонила ли п.»
«деньги?!»
Если я верно помню, тетя Маша, мамина подруга, работала в больнице. Или даже в роддоме. И тогда «а.» означает…
Черт. Черт!
Я с силой зажмуриваюсь. Больно везде.
Такое чувство, что меня режут наживую.
В этом ежедневнике нет ни одного прямого доказательства, но они уже и не нужны.
Язнаю , что это была мама.
Знаю.
Не знаю только, как дальше с этим жить.
Остро хочется напиться, чтобы ничего не чувствовать, но я не могу. Не сейчас.
Надо еще поговорить с мамой. Посмотреть ей в глаза. Спросить, зачем.
Горло вдруг перехватывает, и я резко сажусь на пол, закрывая лицо руками. Меня всего трясет от сухих рыданий, но из глаз не выкатывается и слезинки. Не умею плакать. Даже в детстве, кажется, не плакал.
И сейчас хочу, но не могу.
Не могу.
Я не знаю, сколько я так сижу, скорчившись на полу. Потом все-таки встаю и беру телефон. Я отменяю сиделку, я пишу Максу, второму тренеру, чтобы он заехал за Данилом и забрал его на тренировку. Заодно прошу его провести сегодня тренировку за меня.
«Ард, это последняя перед воскресным турниром, уверен?»
«Без вариантов, матери плохо. Ты справишься»
«Понял! Да, без вопросов, Даньку тоже заберу и потом привезу. Адрес дашь?»
Пишу Полине про тренировку и про то, что за Данилом заедет Макс. Пишу спокойно, сухо, по-деловому, хотя пальцы трясутся.
Я должен писать не это. Я должен писать «прости, прости меня пожалуйста, прости, что я тебе не верил, прости, что моя мать поломала твою жизнь».
Но как я сейчас могу это написать? Это просто слова. Тупые слова, которые нихрена не изменят и ничего не вернут.
Из маминой комнаты доносится кашель.
— Вадик? Вадик, ты тут? — слабым голосом спрашивает она.
Молча встаю и иду к ней.
Она проснулась и пытается сесть, опираясь на локти. Лицо у нее какое-то потерянное.
— Я думала, меня в больницу увезли.
— Увезли и вернули домой, с тобой все в порядке, — хмуро говорю я. — Просто истерика.
Мамино лицо собирается жалостливыми морщинами.
— Чуть не угробил ты меня, — бормочет она себе под нос. — Придумал тоже, родной матери такое говорить. Померла бы и все. Вот и награда за все годы.
— Прекращай, — говорю я, и в моем тоне, видимо, звучит что-то такое, от чего мама и правда затыкается.
Она напряженно поднимает на меня взгляд.
— Я знаю, что это ты, — бесцветно сообщаю я. — Пока ты спала, я залез в твой старый ежедневник. Там все написано. И про Полину, и про аборт.
Мама меняется в лице.
Я знаю, что это не очень честно: она еще на стрессе, она под препаратами и сейчас вряд ли дословно помнит, что именно там писала. Но мне плевать.
Феерично плевать.
Мама поджимает губы и молчит.
Не отрицает.
— Зачем? — тихо спрашиваю я, хотя мне хочется выть в голос. — Зачем?!
— Ради тебя, — без единого колебания отвечает она. — Только ради тебя, сыночек.
— Ты издеваешься?!
— Я знала, как будет лучше. Полине надо было просто сделать аборт, и все. И у нее не было бы никаких проблем. Но нет, на такое она, значит, пойти не смогла, а как плодить нищету — так пожалуйста. Эгоизм это и глупость, вот что.
В мамином голосе звучит такая жесткая уверенность в своей правоте, что у меня мороз идет по коже.