Страница 34 из 71
Я вытираю слезы, с силой сжимаю кулаки и жестко напоминаю себе: как бы ни старался Вадим проявлять себя с хорошей стороны, это все равно ничего не изменит. Не изменит того, что он сделал мне ребенка, потом уехал, не оставив даже номера телефона, а теперь верит словам своей матери и обвиняет во всем меня.
Меня!
Это так нелепо и глупо.
Конечно же, я специально стала одинокой мамой. Я ведь мечтала о том, чтобы никуда не поступить, работать кассиром и уборщицей, растить ребенка, считая копейки, и выживать. Каждый день выживать.
Внутри поднимается злость, и это хорошо.
Злиться — полезно. Гораздо полезнее, чем жалеть себя и плакать о несбывшемся.
Жалость размягчает, а от злости сразу силы появляются.
Вот как сейчас.
Осторожно опускаю ноги вниз и, наплевав на запрет Вадима, встаю с кровати. Пытаюсь опереться на поврежденную ногу, но это невозможно. Очень больно.
Я держу ее на весу и кое-как, где-то прыгая на одной ноге, где-то хватаясь за стены и мебель, добираюсь до ванной.
Там умываю заплаканное лицо, чищу зубы и привожу в порядок волосы.
Потом таким же путем двигаюсь обратно в комнату и… сталкиваюсь в коридоре с Вадимом, который как раз заходит в квартиру.
Он едва успевает подхватить меня, чтобы я не упала.
На его лице написано холодное бешенство.
— Почему ты не в кровати? — цедит он. — Я же сказал, что тебе нельзя вставать.
— Надо было, вот и встала, — упрямо вскидываю я голову. — Тебя не спросила.
Темные глаза яростно вспыхивают.
— Ты дура или как?! — рявкает Вадим. — Хочешь упасть и совсем связку дорвать? Чтобы операцию делали?
— Это не твое дело, — огрызаюсь я, стараясь не морщиться.
Нога так пульсирует от боли, что даже отдает в колено.
Черт, надеюсь, я и правда не сделала себе хуже.
— Твое здоровье — теперь мое дело, — безапелляционно заявляет Вадим.
— С чего бы?
— С того, что я за тебя теперь отвечаю.
— Ого! Отвечаешь! Ничего себе. Какое красивое слово, — горько смеюсь я. — Если бы не знала, что тебе на меня плевать, даже могла бы в это поверить.
— Если бы мне было плевать, я бы вчера ушел домой и бросил тебя одну, а не бегал за лекарствами в аптеку и спал на твоем отвратительном кресле, — резко говорит Вадим.
— Ну и ушел бы, — усмехаюсь я. — Или ждешь за это какой-то особой благодарности? Так ее не будет. И не надейся.
— Я не идиот, чтобы ждать от тебя благодарности.
— А для чего тогда ты это все делал? Неужели для личного удовольствия? Нравится, что я теперь беспомощный инвалид?
— Прекрати, — зло выдыхает он. Кажется, я смогла его задеть. — Я пытаюсь вести себя как адекватный человек, пытаюсь забыть все, что было в прошлом, и построить нормальные отношения. Ради Данила.
— Забыть, значит… — Я делаю глубокий выдох, а потом поднимаю на Вадима взгляд и тихо, но очень четко выговариваю: — Я тебя ненавижу. Ты и твоя мама поломали мне жизнь. Это не изменить и не забыть. Поэтому не надо этой показной заботы. Хочешь стать Дане отцом — действуй. Я не против. А ко мне — не лезь. Я сама с собой разберусь.
Лицо Вадима бледнеет, взгляд темных глаз становится каким-то жутким.
Он взбешен, но продолжает меня держать.
Его холодные после улицы ладони, лежащие на моей талии, почему-то ощущаются обжигающе горячими, и я не могу перестать про это думать.
Мы ругаемся на невозможно близком расстоянии друг к другу. Я вижу ресницу, упавшую на щеку. Вижу темную щетину, которая вылезла за ночь.
А главное, я чувствую его запах — терпкий, мужской, со слабыми нотками моего лимонного геля для душа.
Он принимал утром душ с моим гелем.
Господи, зачем я об этом думаю?
Мы же сейчас ругаемся.
— Хочешь, чтобы у Данила были родители, которые ненавидят друг друга? — выплевывает Вадим, которого наша близость, кажется, не смущает.
— У Дани уже такие родители, — шиплю я. — И виноват в этом только ты. Я не перестану это повторять.
— И это говорит та, которая врала мне в лицо!
— А ты разве не врал? Про свою девушку?
— Это несопоставимые вещи! Ты прятала от меня моего сына!
— Твоего? Ты не вставал к нему по ночам, не растил, не кормил, не лечил… Ты еще ничего не сделал, чтобы назвать его своим!
— Не сделал, потому что ты забрала у меня эту возможность, — с дикой болью выдыхает Вадим. — Ненавижу тебя, Полина. Ненавижу.
Микродвижение.
Короткая яростная вспышка.
И его губы грубо впиваются в мои, целуя их и раскрывая языком. Это короткий жестокий поцелуй, от которого через все мое тело проходит электрический разряд. Сладко, больно, безумно. Совсем не так, как восемь лет назад.
Страшнее. Лучше. По-другому.
Вадим отрывается от моих губ, я отклоняюсь, чтобы дать себе больше места для размаха, и хлестко бью его по щеке.
— Скотина. Ненавижу, ненавижу, ненавижу…
Я выдыхаю эти слова, как заклинание, которое должно меня уберечь.
Но не уберегает.
Я сама целую его еще раз, с силой впиваясь ногтями ему в плечи. Мне хочется сделать Вадиму больно, и одновременно с этими мне необходимы сейчас, как воздух, эти горячие жесткие губы и влажный наглый язык.
На этот раз поцелуй разрываю я. Смотрю в дикие полупьяные глаза Вадима и жестко приказываю:
— Отнеси меня в комнату.
Он подчиняется.
— А теперь уйди, — говорю я, когда оказываюсь на диване. — Занимайся Даней. Меня больше не трогай. Никогда.
Вадим стоит посреди комнаты, сжав кулаки.
Его широкая грудь тяжело вздымается, как будто он только что пробежал стометровку.
— Мы поженимся, как только ты сможешь сама дойти до ЗАГСа, Поля. Обещаю.
— Еще раз попытаешься меня поцеловать, и я тебе на ногу уроню шкаф, — говорю я и отворачиваюсь от него. — Обещаю.