Страница 75 из 84
Один обмен по этому поводу мы все же провели, короткий, пока шли контрольные секунды, в четыре реплики, и я привожу его полностью, потому что он был весь из нашего протокола и весь по делу:
— Строку видел.
— Знаю. Сама вывела. Доклад по факту, согласно уговору.
— Принято. Разбор после.
— Принято: разбор после. Семьдесят один. Семьдесят.
И всё. Ни оправданий, ни благодарностей, ни «а что мне оставалось»: некогда, не о чем, все по обстановке и все по уговору. Она взяла бортовую сеть, потому что без сети я работал бы вслепую и, возможно, не писал бы сейчас эту главу. Она показала след, потому что своим не врут. Остальное подлежало разбору после, и слово «после» у нас с ней, напоминаю, имело гарантированное исполнение.
«Ноль. Контрольные чисто. Очаг заглушен», сказала Мири. И, после первой за всю тревогу настоящей паузы, тройной, штатной, домашней, добавила голосом, в котором аварийный темп сходил, как сходит перегрев: «Отсек обесточен. Пожар потушен. Расход юмора: ноль целых, в пределах нормы. Можешь дышать глубже, курсант. Заслужил».
Одна единица на девяносто секунд, по протоколу. Она уложилась в лимит с запасом.
Я отвалился от короба, сел на палубу, ниже дыма, спиной к тридцать второму шпангоуту, и некоторое время просто дышал глубже, как было приказано. Руки лежали на коленях ладонями вверх, и на тыльных сторонах обеих кистей, там, где им досталось от рукояти и от скоб, кожа была не моего цвета и на глазах собиралась в волдыри. Больно не было. Больно будет, я знал расписание ожогов, часа через полтора, и по этому расписанию мне полагалось успеть еще многое.
Дверь отсека открылась. В проеме, пригнувшись под дымовым слоем, стоял Дэйв с огнетушителем наперевес, а за ним, в коридоре, Крас и Марк, и аварийное освещение красило всех троих в рыжее.
— Живой, — сказал Дэйв. Не спросил. Доложил сам себе, с облегчением, от которого огнетушитель в его лапах скрипнул.
— Экипаж, командир, — голос Краса из-за его плеча был ровен, как весь этот год. — Техник, доложите состояние очага.
— Заглушен, — сказал я. — Магистраль обесточена. Отсек не вентилировать час, пусть остынет без кислорода.
— Принято, техник. Час отсек никто не откроет.
Уже потом, на палубе, из докладов и пересказов, я собрал ту половину аварии, которая была снаружи, и отдаю ее здесь одним абзацем, потому что она того заслуживает. Крас, получив мое «иду глушить, один», сделал за следующие шесть минут все, что положено сделать командиру, у которого техник ушел в горящий отсек, а сценарий продолжает сыпать условными бедами: перевел экипаж от постов к переходнику, в готовность к эвакуации; доложил наблюдателям формулой, после которой уже никакая комиссия не могла сделать вид, что не слышала: «фактическое возгорание на борту, экипаж в сборе, техник производит аварийные работы»; заглушил все, что оставалось под нагрузкой в кормовых, отрезая пожару резервы; и держал канал чистым, оборвав на полуслове две попытки Марка запросить у меня статус. Четко. По уставу. Без единого лишнего слова. Люди стояли у переходника застегнутые, посчитанные, готовые, и когда сценарий, спохватившись, объявил «прекратить», прекращать уже было нечего: экипаж был цел, корвет был цел, пожар был мертв.
Зачет, разумеется, тоже.
Дальше пошла та часть любой аварии, которую не показывают в голофильмах, потому что она скучная: приемка последствий. На «Наковальню», уже не по учебной тревоге, а по настоящей, прибыла аварийная партия кампуса, взрослая, в тяжелом снаряжении, и первым через переходник вошел, кто бы вы думали, Ходан. Не по должности даже, его бригада по расписанию усиливала аварийщиков, а по походке было видно: по праву. Он прошел в техотсек, посветил на короб, на полотно, примотанное изолентой, на мертвый щит, на весь мой свалочный натюрморт. Постоял. Потом вышел ко мне, сидящему у шпангоута, посмотрел на руки, на лицо, снова на руки.
— Кто учил? — спросил Ходан.
— Отец.
Ходан кивнул. Один раз, тяжело, как ставят печать.
— Чувствуется школа, — сказал он и пошел командовать приемкой, и это, чтобы вы понимали масштаб, была самая длинная похвала, выданная им за год кому бы то ни было, включая «Бабушку».
Меня выпроводили из отсека под локти, вежливо и непреклонно: аварийная партия, приняв объект, первым делом выносит с него героев, чтобы не путались. На палубе у переходника обнаружился весь мой экипаж, дежурный медик и, чуть поодаль, первые представители того мира, где ведомости снова значили все: офицер с планшетом, уже что-то пишущий.
Медик занялся руками. Тыльные стороны обеих кистей, ожоги первой и местами второй, «до свадьбы заживет, кадет, но недели три без фокусов». Плюс наглотался дыма в пределах допустимого, плюс колено, о котором я узнал от медика же: оказывается, я его приложил где-то в процессе и не заметил, тело отложило доклад до конца работ, оно у меня целинской сборки, очередность соблюдает. Пока он мазал и бинтовал, Дэйв стоял слева, по своей вечной диспозиции, и держал мне… не знаю, что он держал. Воздух вокруг меня он держал. Марк молча протянул флягу с водой и, когда я напился, так же молча забрал, и по лицу его было видно, что где-то в его таблицах сейчас идет полная переиндексация: цифры соврали, ладонь оказалась права, мир требовал новой версии. А Крас стоял по стойке «вольно», смотрел, как меня бинтуют, и не говорил ничего, и я тоже не говорил ничего, потому что все, что между нами было сказано за этот час, было сказано по каналу, при свидетелях, и весило больше любых слов на палубе.
«Прекратить», кстати, я так и не услышал: его объявили, пока я был в отсеке, глухой ко всему, кроме счета. Сценарий кончился без меня. Символично, если подумать: я вышел из него на двадцать минут раньше официального конца, и все самое важное в моей аттестации произошло за пределами аттестации.
Питбой на предплечье пережил вечер лучше владельца: комбинезонный рукав, закатанный при работе, оставил его в дыму, и серый корпус покрылся копотью, честной, боевой. Стирать ее я потом не стал, поймал себя на этом и не стал разбираться почему. Пусть носит. Заслужила.
Я сидел у тридцать второго шпангоута, смотрел на свои руки и слушал, как остывает короб. Туша вокруг меня тикала, по-стариковски, узнаваемо: так тикают, остывая, все спасенные машины, я эту музыку знал с семи лет. Где-то в этом тиканье, послышалось мне, было и «спасибо», но настаивать не буду: наглотавшись дыма, слышишь разное.