Страница 70 из 84
Командир, который по такому докладу ломает зачет, не командир, а флюгер. Он поступил по уставу, единственно правильно из своего кресла, и я, что самое горькое, на его месте, с его данными, поступил бы, наверное, так же. Устав в тот час работал против нас всех, и работал он безупречно.
— Есть отставить панику, — сказал я и переключился.
Шестнадцать сорок восемь. Штатный канал связи с наблюдателями, кнопка «доклад комиссии», предусмотренная регламентом для внештатных ситуаций. Я нажал и сказал в нее, тем же ровным голосом, ту же формулу: наблюдаю признаки фактического нагрева, запах, температура переборки, прошу проверки состояния силового контура второй магистрали вне сценарной логики.
Канал принял доклад и ответил тишиной. Ни подтверждения, ни отказа: тишина, длинная, казенная, из тех тишин, которыми система отвечает, когда ей нечем крыть и незачем стараться. Я стоял с ладонью на теплой переборке и слушал эту тишину секунд двадцать. Что там, на той стороне, сделали с моим докладом, я знать не мог, варианты были от «передали на проверку» до «подшили и забыли», и тишина не позволяла выбрать. Она позволяла понять одно: бумага не придет. Не успеет, даже если пойдет. Спрашивал я эту систему дважды, письменно и голосом, и оба раза получил по регламенту: некритично, отставить.
Между вторым и третьим шагом я сделал еще одну попытку, не предусмотренную никаким регламентом, и о ней тоже доложу, потому что из песни слов не выкидывают. Я попробовал добыть бумагу сам. На посту живучести стоял портативный замерщик, штатный, для контроля атмосферы при доживании: температура, состав воздуха, взвеси. Я снял его с кронштейна, дошел до вентрешетки, из которой тянуло нотой, и сунул щуп в поток. Замерщик подумал и выдал: температура потока в норме, взвеси в пределах фона, следовые органические соединения, ноль целых сколько-то, «в пределах допустимого для помещений категории Б».
Категория Б. Я чуть не заржал, нервно, невпопад: у нас с Мири это словосочетание означало качество сборки, и замерщик, копеечный, с загрубленными порогами, откалиброванный под «не мешать учебному процессу», был категорией Б во всех смыслах сразу. Его нюх против моего не стоил ничего: я чуял деградацию изоляции за десять минут до того, как ее концентрация доползет до его порогов. Но бумага. Бумага теперь была против меня: прибор, штатный, поверенный, показал норму. Захоти я теперь доказывать, что горит, мне бы предъявили его показания. Я повесил замерщик на место с чувством человека, который позвал свидетеля, а свидетель дал показания в пользу пожара.
Шестнадцать пятьдесят. Я вернулся на пост и посмотрел на Марка. Точнее, на его цифры: консоль поста живучести дублировала общую телеметрию, и я прогнал глазами кормовой сектор. Температуры в норме. Токи в норме, какие положены аварийной схеме. Датчики пели хором: все хорошо, все по сценарию.
И я знал, почему они поют. Знал профессионально, с точностью до клеммы: датчики кормового сектора сидели своими линиями в том самом жгуте. Термопары, токовые шунты, вся измерительная мелочь второй магистрали шла одним коробом с силовыми линиями, я эти линии выучил за три недели на ощупь. Когда греется сам жгут, он греет и врет одновременно: измерительные цепи деградируют вместе с силовыми, и умирающий контур до последнего рапортует, что жив. Телеметрия, это не истина. Телеметрия, это показания свидетеля, который сидит в одной камере с преступником.
Марк верил цифрам. Марк не мог иначе: цифры были его родина. Я все-таки попробовал, коротко, по внутреннему, техник оператору: «Марк, кормовые термопары. Насколько доверяешь?» Ответ пришел без паузы, честный, исчерпывающий, марковский: «Погрешность плюс-минус полтора градуса, поверка в норме, показания стабильны. А что?» Ничего, сказал я. Стабильны. В том и дело, что стабильны: живой датчик в греющемся отсеке пляшет, мертвеющий рисует прямую. Стабильность его цифр была симптомом, но объяснять это Марку сейчас, значило объяснять человеку, что его родина умеет врать, а на это ушло бы года полтора мировоззренческого кризиса, которых у нас не было. У нас, по переборке, оставались минуты.
Я стоял между постом и переборкой, и во мне, со скоростью хорошего каскада, сходилась вся арифметика этого года.
Сценарий кричал в динамики. Плоским голосом, оцифрованными бедами, условным задымлением по графику. А железо кричало в переборку: запахом, теплом, туком усталого металла, всеми каналами, на которые не ставят датчиков, потому что дорого и незачем. Два крика шли одновременно, на разных частотах, и весь борт, весь, от командира до комиссии, слушал первый, потому что первый был документирован.
Кроме меня. Я один на этом борту вырос на второй частоте.
И что мне было делать с этим эксклюзивом? Докладывать? Доложено, дважды, по всем каналам, отвечено по всем каналам: отставить. Убеждать? Чем: у меня из доказательств ладонь, нос и биография, ни одно не подшивается. Ждать? Чего: пока запах перейдет в дым, дым в пламя, пламя в жгуте второй магистрали, а вторая магистраль, это, между прочим, питание спасательных капсул, тех самых, где манекены и куда, если что, пойдут не манекены.
Время на решение у меня было, по ощущению переборки, минут десять. Может, пятнадцать. Изоляция сорокалетней выдержки горит не как в кино: она сначала долго тлеет в коробе, набирая температуру, и с каждой минутой тления шансы заглушить малой кровью тают по экспоненте.
На предплечье, под рукавом комбинезона, ехала молча самая умная голова этого борта, и посоветоваться с ней было нельзя. Вот что добивало. Тишина до отбоя сценария, мой собственный приказ, все каналы пишутся: шепни я ей хоть слово, и провал обоих станет вопросом одной расшифровки. Она, я знал, слышала все то же, что я, и больше: у нее в корпусе стояли датчики, которым позавидовала бы комиссия. Она уже посчитала все, что я мучительно складывал в голове, посчитала минут десять назад, с вероятностями до второго знака. И молчала, потому что уговор, потому что протокол, потому что «тишина уже не главный риск» наступает по моей команде, а не по ее.
Я накрыл питбой ладонью, поверх рукава, на секунду. Не для связи. Для себя: проверить, что не один. Металл под тканью был обычной температуры, спокойный. Она не грелась. Значит, по ее раскладам, время еще было. Немного, но было: она бы нашла способ сообщить, если бы счет пошел на секунды, в этом я не сомневался ни грамма. Спасибо и на том. Работаем, напарница. Каждый по своей инструкции.
Я сел на пост. Пристегнулся. Положил руки на пульт.