Страница 62 из 84
Дальше барабан крутился, фамилии падали в экипажи по три, и зал реагировал на каждую связку гулом, смешками, стонами: год совместной жизни научил курс понимать сочетаемость людей быстрее любой аналитики. Наши падали так: Мери, к тихому парню-командиру из четвертого потока. Марк выпал в шестой экипаж и побледнел, сверившись с какой-то внутренней таблицей: командиром шестого значился кадет Крас. Следом, через две фамилии, в тот же шестой выпал Дэйв, и я увидел, как он вытянул шею, ожидая худшего, и как осел, поняв, что худшее уже случилось с Марком, а с ним случился Крас.
А еще через четыре фамилии, из того же барабана, тем же стеклянным театром, в шестой экипаж выпал кадет Форк.
Зал выдал такой звук, какого не выдавал за весь жребий: не гул, не смешок, а общий короткий вдох, единый, на четыреста глоток, как перед нырком. Год длиной в год все видели всё: столовую, доску допусков, проверку с изолентой. И теперь стеклянный барабан, честный, при свидетелях, свел эти две фамилии в один отсек на один аварийный сценарий, и зал оценил драматургию мгновенно и целиком.
Дэйв застонал в голос, не скрываясь, со всей аграрной непосредственностью:
— Да за что-о…
Стон его, замечу, относился не к людям по отдельности, а к конфигурации: Дэйв единственный из зала оценил ситуацию не как зритель, а как человек, которому в этой конфигурации жить. Ему предстояло стоять между мной и Красом, всей своей левофланговой массой, весь сценарий, и он уже чувствовал, чем это пахнет. Зря, кстати, чувствовал: как показали тренировки, конфигурация повела себя приличнее прогнозов. Но в среду, в зале, этого не знал никто, включая барабан.
Марк с места, через ряд, посмотрел на меня взглядом, в котором таблицы горели синим пламенем. Мери не посмотрела вовсе, и это тоже было сообщением: значит, ничего неожиданного не произошло. Стеклянные барабаны, говорил ее затылок, тоже часть системы, а система любит сюжеты.
Итого, экипаж шесть: Крас, Форк, Марк, Дэйв. Три четверти кубрика четыреста двенадцать плюс человек с незакрытой позицией во главе. Стеклянный барабан, повторю, был честный, при свидетелях, и именно это делало его работу такой безупречной драматургически: судьбу не подделаешь, у нее чувство сюжета врожденное.
Крас поднялся со своего места, когда зачитали состав, и коротко, по-уставному, кивнул своему экипажу: мне, Марку, Дэйву. Кивок был правильный, командирский, без личного. Что бы там ни лежало под поверхностью, снаружи он объявлял: работаем.
Ну что ж. Работаем.
Мери отреагировала на мой жребий в тот же вечер, одной репликой, поданной, по ее обыкновению, в потолок кубрика после отбоя: «Смотри на него на тренировках. Не на сценарий». Я разобрал это по своей привычке на составные и разобранным записал: сценарий, говорила она, вещь известная, безвыигрышная, чего на него смотреть. А вот командир, у которого в экипаже человек с его незакрытой позицией, вещь неизвестная, и как он поведет себя под общей оценкой, надо видеть глазами. Совет был холодный, точный и, как все ее советы, бесплатный только на вид.
Первое собрание экипажа Крас провел в тот же вечер, в учебном классе, и провел, докладываю без удовольствия, образцово. Никакой личности, никаких подтекстов: схема сценария, какой ее знали по прошлым годам, роли, график подготовки. Марк на системы и расчеты, «у вас лучшая скорость обработки вводных на потоке, по опросным листам». Дэйв на борт-инженерию, «у вас руки и выносливость, этого достаточно, остальному научим». Мне: «Форк, силовая механика и живучесть. Возражения?» Возражений не было: распределение было безошибочное, каждый из нас четверых стоял на своем месте, и составил эту расстановку человек, который весь год, оказывается, видел, кто из нас что умеет. Под конец он сказал единственную фразу сверх регламента, глядя в стол, ровно: «Личные вопросы, у кого есть, сдать на хранение до конца сценария. Заберете после. Оценка идет на весь поток». И посмотрел на меня. Одну секунду. Я кивнул. Это был первый честный обмен между нами за год: два человека положили на стол общую работу и договорились не ронять ее друг другу на ноги.
Тренировки пошли ежевечерне, и на них выяснилось то, что я уже подозревал по гулу столовой и чему все равно удивился вживую: командовал Крас хорошо. Не «для кадета», а просто хорошо: вводные раздавал упреждением, голос под нагрузкой не поднимал, а опускал, ошибки разбирал без унижений, по факту. Дэйв, шедший на первую тренировку, как на казнь, после третьей сказал мне в кубрике, шепотом, с мукой предателя: «Слышь… а он ничего. Командует, ну… по-людски». Я не стал его мучить и подтвердил: по-людски. Умение командовать и умение быть человеком, к сожалению, ставятся на машину независимо, как тяга и юмор. Бывают все четыре сочетания, я видел каждое.
Подготовка матчасти пошла с четверга: экипажам открыли доступ на «Наковальню» для изучения, по графику, с инструктором. И вот тут я должен рассказать про предзачетный обход, потому что на нем сошлись два моих года, целинский и академический, и сошлись они в техотсеке, у силового щита.
Про Ходана и «Наковальню» вставлю здесь, потому что разговор случился в ту же субботу, в доках, и без него картина неполная. Я спросил между делом, знает ли он корвет с дальнего причала. Ходан довернул гайку, которую вел, выпрямился и помолчал дольше своего обычного, а обычное у него, напомню, мерилось минутами.
— Знаю, — сказал он наконец.
— Что за машина?
Пауза. Он смотрел не на меня, а куда-то сквозь стеллаж, в направлении, где за переборками и километрами лежал дальний причал.
— Машина хорошая, — сказал Ходан. И, довернув еще полгайки, добавил вторую фразу, длинную по его меркам: — Свое отлетала честно, ни одного отказа по ее вине. На зачете старуху не загоняете.
Всё. Больше из него не вышло ни слова, и я не давил: у конкордатских стариков про конкордатские машины спрашивают один раз, дальше невежливо. Но по дороге домой я крутил его «не обижайте» и так, и этак. Машин у Ходана было много, и все он звал «оно», «этот» и «корыто номер такой-то». «Старухой», с интонацией, какой говорят о живых, он назвал одну. Ту, у которой закрашено имя.
Внутри «Наковальня» оказалась честнее, чем снаружи. Учебное переоборудование прошлось по жилым и боевым палубам, там стояли тренажерные консоли и имитаторы, но машинное сердце корвета осталось родным: силовая установка, магистрали, контуры, все боевой постройки, ухоженное по регламенту учебного парка. По регламенту, подчеркиваю. Не по совести.