Мальчик из Ямы 2: Обнуление

Глава 16 Наковальня

Объявили это буднично, в понедельник, на общем построении курса: «Итоговая аттестация первого года. Комплексный аварийный сценарий. Экипажи формируются жребием. До начала зачетного сценария три недели».

Три недели, отщелкнул мой таймер. Тридцать седьмая неделя года пошла, тридцать девять из сорока будут закрыты сценарием, хвостов ноль, финиш виден. А поток вокруг меня стоял и не дышал, потому что слово «сценарий» наконец обрело расписание, и все, что старшекурсники нашептывали весь год интонацией третьего озера, покатилось на нас с горы с конкретной датой на борту.

Шепотов, для протокола, было три сорта. Сорт первый, информационный: сценарий проводится на списанном корвете у дальнего причала, корвет зовется «Наковальня», сценарий аварийный, комплексный, экипаж работает как экипаж, оценка каждому и всем. Сорт второй, тактический, продавался за сахар: какие вводные были в прошлые годы, какие «верные тактики» существуют, что спрашивают на разборе. И сорт третий, главный, шепотом из шепотов: сценарий нельзя пройти. То есть вообще. Он безвыигрышный, спроектированный на поражение, и заканчивается всегда одинаково: экипаж условно гибнет, оценку ставят за то, как именно ты погибал. Этому сорту я сперва не поверил, потому что он противоречил всей моей картине мира: зачем строить задачу без решения? Потом сходил к первоисточнику.

Первоисточником был Дед. Наряд на камбуз я к тому времени научился получать по желанию, у нас с Дедом сложилось: я ему перебрал привод главного котла, он мне за это позволял чистить картофель в радиусе слышимости своих монологов. На мой вопрос про «Наковальню» Дед не удивился, вытер руки и высказался, как высказывался обо всем, через кастрюли:

— Суп при продуктах любой дурак сварит. Свари так. Воды полбака. Крупа с долгоносиком. Плита на честном слове. Вот на это смотрят. Не выиграешь ты у долгоносика, парень. Смотрят, как проигрывать будешь: с супом или с соплями.

Понятнее мне не сформулировал потом никто, включая инструкторов. Официальная формулировка, для сравнения, звучала так: «оценка действий экипажа в условиях каскадного развития нештатной ситуации при невозможности полного парирования». Восемь слов, чтобы не сказать «вы все умрете, покажите как». Дед укладывался в долгоносика.

«Наковальню» я пошел смотреть в первый же свободный час, один, заранее, по праву, которое сам себе выписал: на любую машину, с которой предстоит работать, я хожу знакомиться загодя. Дальний причал оказался действительно дальним: пятнадцать минут по техническим горизонтам, за доки, за платформенный терминал, туда, где кампус кончался и начинался его чулан.

Она стояла в мертвом захвате, носом к станции, и я увидел ее всю сразу, от среза до среза, и остановился, не дойдя, как останавливался когда-то на кладбище кораблей перед тушами, которые того стоили.

Корвет. Настоящий, боевой постройки, метров восемьдесят, конкордатских еще линий: у нынешних имперских кораблей обводы рисуют красивыми, у конкордатских их считали, и посчитанное вышло красивее нарисованного, так всегда бывает. Сорок лет службы читались по корпусу, как годовые кольца: родная броня с заводскими швами той, высокой школы. Латки первой эпохи, военные, грубые, наложенные когда-то в спешке и на совесть. Латки второй эпохи, ремонтные, вылизанные. И поверх всего, свежие имперские заплаты учебного периода: пластик, краска, экономия. У миделя, по левому борту, лежал старый ожог, залатанный и закрашенный, но ожоги не закрашиваются, ожоги остаются в геометрии: лист по ожогу всегда чуть иначе стоит. Что-то когда-то ударило эту машину в бок, всерьез, по-боевому, и машина это пережила, а Империя потом записала ее в тренажеры, потому что списать окончательно у конкордатской привычки не поднялась рука.

Я обошел ее по причальной ферме всю, медленно, по-хозяйски, читая. Читалась она, как хорошая книга с оторванной обложкой: биография богатая, имени нет. Бортовые номера учебные, свежие. Название закрашено, штатно, по регламенту перевода в учебный парк: списанным именам жить не положено.

А на носу, под слоем шаровой краски, там, где у корветов этой серии крепились литые буквы названия, слой лежал неровно. Буквы сняли, посадочные места зашпаклевали, закрасили, но шпаклевка за сорок лет села, и рельеф проступил, слепой, нечитаемый, как строчка под замазкой.

Я стянул перчатку и провел по рельефу ладонью. Читать руками меня научила свалка: глаза врут про геометрию, ладонь никогда. Первые буквы не читались вовсе, размазаны шпаклевкой в ноль. Середина угадывалась бугорками, без уверенности. А последние четыре сидели под краской четко, литые основания никуда не делись:

«…МАРУ».

Мару. Я постоял, гоняя ладонь по рельефу еще раз и еще. Что это было? Конец слова, конец имени. Чьего, какого, на каком языке, я не знал. В имперском корабельном реестре, который я листал в библиотеке по другим поводам, окончаний таких не водилось. Конкордатские списки в кадетскую библиотеку не завозили. Спросить? У кого. Зачем. Про что: про четыре бугорка под краской на носу списанной туши, которые не заметил, судя по нетронутой пыли, ни один человек за годы?

Я записал «…МАРУ» в тетрадь, в раздел, где у меня жили серийники и маркировки, и оставил там. Не на полке, полка для тревожного, а именно в тетради, среди маркировок: спокойная незакрытая позиция, дождется своего квартала. Некоторые слова умеют ждать, я это знал по одному плакату.

Из любопытства я потом, уже в библиотеке, полистал общий словарь: «мару» ни в одном имперском языке ничего не значило. Значило, судя по одной сноске, что-то в старых земных, из доспейсовой эпохи, что-то связанное то ли с кругом, то ли с кораблями, сноска была куцая и вела в фонды, куда кадетский допуск не пускал. Круг или корабль. Для машины с закрашенным именем, стоящей в мертвом захвате, оба варианта подходили одинаково грустно.

Жребий тянули в среду, всем курсом, в актовом зале, из барабана, честного, стеклянного, при свидетелях: Империя, когда хотела, умела в театр. Экипаж на сценарий полагался четырехместный: командир, оператор систем, техник, борт-инженер, распределение ролей внутри, по усмотрению командира. Командиров назначали не жребием, по успеваемости и старшинству: восемь лучших кадетов курса, по одному на экипаж. Крас в этой восьмерке был, разумеется, первым.