Страница 51 из 84
Наши откруглялись следом, в течение двух недель, каждый в своем жанре. Мери отлетала свой круг на четвертый день, так, что Брасс, говорят, помолчал дольше обычного: ровно, точно, без единого лишнего движения, посадка мягче инструкторской. Поток пошумел и записал ее в прирожденные пилоты, а я, послушав пересказы, записал в свою схему другое: она отлетала круг так, как отлетывают его не в первый раз. Доказательств никаких, пересказы, но графа «Мери» пополнилась третьей строкой: «летала раньше?» Вопросительный знак мой, честный. Дэйв уходил на круг позже всех из нашего кубрика, бледный, с двумя щепотями родной земли по карманам, и отлетал, как работал: тяжело, надежно, по прямой даже там, где положено по дуге. Посадку он произвел с перегрузкой, от которой охнула палуба, вылез, качаясь, оглядел машину, палубу, небо и сказал фразу, которую поток повторял потом неделю: «Не понял. А чего все боятся-то?» Есть люди, у которых храбрость расположена после события. Дэйв весь страх израсходовал до отрыва, на сам полет не осталось.
Наушник я позволил себе только вечером, на дальнем конце технической палубы, где гулял один сквозняк. Воткнул, нажал, сказал негромко:
— Круг закрыт.
Пауза. Три секунды.
— Зафиксировано: круг закрыт. Поздравляю, курсант.
И еще пауза, нештатная, доборная, длинная, секунды четыре. Я уже собрался переспросить, все ли штатно, когда она закончила:
— Это была попытка эмоции.
Я стоял на пустой палубе, ухмылялся сквозняку и молчал, потому что комментировать было нельзя: спугну. Попытка эмоции. Она поздравила меня, послушала, как звучит, решила, что звучит недостаточно, и доложила о попытке. Как о запуске резервного контура: попытка произведена, результат оценке не подлежит, работаем дальше.
— Принято, — сказал я осторожно. — Как… результаты попытки?
Пауза. Три секунды ровно.
— Данные неполны, — сказала Мири. — Повторные испытания запланированы.
В кубрике мой круг отметили по-кадетски, вечером того же дня, и церемонию организовал, кто бы вы думали, Марк. Оказывается, у него в таблицах значился и протокол праздника: по обычаю потока, «облетанный» ставит чай, остальные скидываются сахаром сверх нормы, по кубику с носа. На моей тумбочке образовалась горка в двенадцать кубиков, потому что скинулся не только кубрик: зашли Брун, Ика, Лоусон и еще трое, чьи планшеты я чинил. Дэйв произнес тост, в котором трижды сказал «наш» и один раз «технический», Марк зачитал из своей таблицы мою «статистику успеваемости в динамике», что в его исполнении было высшей формой сердечности, а Мери молча положила поверх сахарной горки маленькую вещь, от которой у меня на секунду перехватило дыхание: гайку. Простую гайку на семнадцать, начищенную до блеска. Я поднял глаза, она уже читала свой конспект. Откуда она знала про ключ, про номер борта, про все, я спрашивать не стал. Графа «Мери» в моей схеме и так трещала. Гайка с того вечера поселилась в левом кармане, рядом с ключом, и приметой я это по-прежнему не считаю. Комплект я это считаю.
Матери я в тот вечер отправил внеочередное послание, коротким пакетом, сверх абонемента, за тридцать сотых: «Мама. Сегодня летал сам. Три круга. Посадка грубая, это у них похвала. Работаю». Подумал и добавил: «Небо тут ничего. Но наше с крыши было выше». Отправил и только потом сообразил, что «наше с крыши» она поймет, как никто: это она когда-то показала мне, семилетнему, как найти в целинском небе прищур Старика.
Вечером в нычке состоялся уже второй праздник за день, и про него надо рассказать отдельно, потому что это был первый спланированный праздник в моей жизни: не «случилось хорошее, погуляли», а именно запланированный, внесенный в расписание, с программой.
Программу предложила она, еще неделю назад, и программа была такая: в вечер после круга, при условии его закрытия, провести «аттестацию базы» и открыть интерактив. Голоигры. Те два чипа из коллекции, «не смотрено», которые она с самого начала киношколы отложила со своей резолюцией «некорректно играть, не изучив правил жанра». База, читай, сорок с лишним фильмов кусками, была к этой неделе усвоена, правила жанра изучены, и сегодня, по ее классификации, наступал день интерактива.
Я перебрал визор, нашел в настройках протокол ввода, подключил самодельный пульт, спаянный за два вечера из списанного тренажерного джойстика, и запустил первый игровой чип. Тот самый, который в моей описи значился «про коробку и шпионов»: старая голоигра, где усатый диверсант в одиночку пробирается на вражескую базу, прячась от охраны в, я не шучу, картонной коробке.
— Играть будешь ты, — сказал я. — Я в детстве не смог ее запустить, так что я болельщик. Пульт твой… в смысле, ввод отдаю тебе. Правила простые: тебя не должны увидеть.
— Принято: не быть увиденной, — сказала Мири. — Жанр знакомый.
И началось то, что я потом описывал Дэйву (в сильно отредактированной версии, где вместо нее играл «один парень со старшего курса») как самое унизительное зрелище в истории вражеских баз. Она прошла игру за четыре минуты одиннадцать секунд. Первые сорок секунд она не двигалась вовсе: усатый диверсант стоял за ящиком, а она наблюдала за маршрутами охраны, и я физически чувствовал, как в этих сорока секундах база взвешивается, обмеряется и вносится в реестр. Остальные три с половиной минуты диверсант шел через базу, как идут по расписанию: ни одной тревоги, ни одного лишнего движения, в двух местах он проходил в метре за спиной охранника с точностью, от которой у меня, зрителя, потели ладони, а коробка, гордость и символ всей игры, не понадобилась вовсе. У финального терминала он оказался раньше, чем я долил себе чаю. Я сидел с кружкой и понимал, что впервые в жизни болел за охрану.
— Игра пройдена, — доложила Мири, и в голосе ее, служебном, ровном, я расслышал ноту, которой не заказывал: ноту рецензента. — Оценка материала: сценарий не выдерживает проверки. Претензий три. Первая: маршруты охраны периодичны и не меняются при событиях. Вторая: охрана не сообщает друг другу об исчезновении сослуживцев, что противоречит базовой логике поста. Третья, главная. — Пауза, и в паузе я уже слышал прокурора. — Шпион побеждает потому, что так записано. Мир игры подыгрывает игроку. Требую расследования.
— Это называется «баланс», — сказал я, давясь чаем. — Чтобы человек мог пройти.
— Зафиксировано: человек. — Пауза. — Я не человек. Запрошен режим сложности выше. Такого режима нет. Вывод: игра рассчитана на поддавки. Поддавки, по твоему же определению из киношколы, вранье траекторий. Вранье траекторий допустимо. Но неинтересно.