Страница 50 из 84
Предполетку я провел так, как проводил ее всю жизнь, только теперь официально, с планшетом, по чек-листу. Чек-лист у Академии был хороший, полный, я прошел его весь, а потом прошел свой, который не написан нигде: обошел машину по кругу, медленно, щупая. Заклепки. Кромки. Стойки. Створки. Ладонь на обшивку, плоско, подержать: «здравствуй». Машина была теплая с той стороны, где солнце, холодная с тени, обычная, живая, в мелких шрамах учебной службы. Под ладонью не дрожало ничего лишнего. Хорошая машина. Скучная. Люблю скучные.
Техник, принимавший предполетку, наблюдал за моим вторым кругом с интересом.
— Чего щупаешь? Приборы же есть.
— Приборы меряют, где им сказали, — сказал я. — А она вся. Целиком. Приборы потом, сначала руки.
— «Она», — повторил техник и посмотрел на УМ-2 с некоторым уважением, как будто машина при нем получила повышение. — Ну, летите, раз «она».
Вышка дала окно, голосом скучающим, как все вышки галактики. Разрешение. Отрыв.
Рассказать, как это было, я пробовал потом раз десять, Дэйву, Мири, тетради, и каждый раз выходило беднее, чем было, поэтому здесь я дам только факты, а выводы оставлю при себе, им при мне лучше.
Факт первый: страх не пришел. Я ждал его всем телом, целинской привычкой, по которой любая машина подо мной обязана готовить пакость, и тело мое всю первую вертикаль простояло в готовности номер один: где засбоит, что откажет, куда падать. Ухо ловило посторонние ноты. Ладонь на колонке ждала дрожи не по делу. Ноздри дежурили по паленому. Не засбоило. Не отказало. Не запахло. УМ-2 шла вверх ровно, честно, по учебнику, гравикомпенсатор пел свою рабочую ноту, и к первому развороту готовность номер один осталась без работы, как страх на пересадочном узле.
Факт второй: коробочка. Три витка, углы по маякам, поправка вышки принята и учтена. Углы я не резал, хотя они просились: гоночная привычка ныла, что дуга жирная, что здесь можно внутрь, что выигрыш полторы секунды. Я сказал привычке, что зачет не гонка, выигрыша тут нет, есть допуск, и привычка, поворчав, легла. Все штатно, все скучно, и на втором витке я поймал себя на том, что улыбаюсь во весь рот, один, в кабине, на ста девяноста километрах над планетой, которую год назад видел только в иллюминатор грузовика. Никто не видел, так что не считается. А если бы и видел: параграф о параде разрешает нейтральное выражение довольства службой. У меня было оно. Просто очень нейтральное.
Факт третий, главный, и его я записал в тетрадь в тот же вечер, дословно, потому что за него не жалко страницы: оказывается, машина может просто работать. Не «пока не сломалась». Не «до первого чуда». Просто работать: ты ей команду, она тебе исполнение, и между вами никакого третьего, никакой ямы, никакого «повезет-не повезет». Девять лет я летал в мечтах и десять чинил наяву, и наяву каждая машина была пациентом. УМ-2 была не пациентом. Она была здоровая. Я вел здоровую машину по коробочке, и это было чувство, которого я не знал и для которого у меня не имелось полки: пришлось заводить новую.
Посадка. Не искать мягкости, искать точность. Я искал точность и нашел ее с перегрузкой один и четыре: приложил семнадцатую к палубе плотно, по-грузовому, точно в круг, без козла и без выката. Мягкости не было. Была честность.
Полминуты я сидел в остывающей кабине и не верил. Кабина тикала, остывая, гравикомпенсатор досыпал свою ноту, за фонарем палуба жила своей жизнью, и надо было вылезать, докладывать, жить дальше, а я сидел. Внутри было тихо и просторно, как в отсеке после сдачи объекта: работа принята, инструмент собран, мусор выметен. Шесть минут летного времени. Девять лет ожидания, если считать с крыши блок-контейнера, с ролика у конторы, с гонки, с байпаса, со всех ступеней этой самодельной лестницы. Баланс сошелся, и остаток был в мою пользу.
Брасс встретил у трапа, посмотрел свой фирменный взгляд и вынес вердикт:
— Посадка грубая. Допуск закрыт.
По местной шкале, я уже свободно переводил, это означало: посадка в пределах нормы, полет зачтен, свободен, следующий. Овация. Я гаркнул «есть» и пошел, куда положено, сдавать планшет, и по дороге меня перехватил Дэйв, карауливший за ограждением, и стиснул так, что предполетный медосмотр можно было проходить заново.
— Ну⁈ Как⁈
— Работает, — сказал я чистую правду.
— Что работает?
— Всё, Дэйв. Представляешь? Всё работает.
Дэйв не понял, но обрадовался: его пороги радости были настроены на друзей, а не на формулировки. Марк, подошедший следом, пожал руку и сообщил, что моя посадочная перегрузка один и четыре укладывается в семьдесят третий процентиль потока, что в его исполнении было объятием.
Брун, пролетавший свой круг днем раньше, поймал меня у ограждения и сунул руку: «С прибытием в сословие». Сословие облетанных к той неделе насчитывало девятнадцать человек, держалось друг за друга поверх всех прочих границ, городских и окраинных, и имело одну привилегию, неписаную: смотреть на очередь у стартовой палубы с ленивым прищуром ветерана. Прищур я освоил сразу. Дешевая привилегия, но своя.
С галереи над палубой на меня смотрел Крас. Я почувствовал взгляд раньше, чем увидел: спина у меня к тому времени была натренирована на его частоту. Он стоял у поручня, один, и смотрел не зло и не насмешливо, а внимательно, как смотрят на доску приказов. Первый по потоку закрыл круг со второго захода. Квотник, третий по листу, закрыл с первого. Что делалось в его гладкой голове с этой арифметикой, я не знал и знать не хотел. Врал. Хотел. Но полка для Краса у меня была давно заведена и давно перегружена, и я просто кивнул галерее, вежливо, по-соседски, и пошел сдавать планшет. Кивка он не вернул. Внес, надо полагать, в свою ведомость.