Страница 27 из 84
Инструктор отговорил свое, бытовое, про пакеты и осанку, и передал слово: «Аналитик учебных полетов разберет телеметрию». И сайлен заговорил, голосом ровным и без акцента, если не считать акцентом то, что фразы выходили из него готовыми, как детали из станка.
— Телеметрия вылета обработана, — сказал он. — Групповые показатели в норме. Индивидуальные распределены штатно, с одним замечанием общего характера.
Он обвел класс взглядом, медленным, без выражения, как сканером.
— Вероятность того, что среди вас есть пилот, составляет одиннадцать процентов. Вероятность того, что он об этом знает, ниже.
И замолчал, дав потоку прожить эту фразу.
Поток прожил ее бурно, хоть и беззвучно: тридцать человек одновременно решили, что одиннадцать процентов, это про них, и одновременно испугались, что не про них. Марк рядом со мной перестал дышать: в его таблицах, я уверен, уже строилась модель, кто. Дэйв наморщил лоб, честно поделил одиннадцать на тридцать, получил ерунду и успокоился.
А мне стало холодно, и я даже не сразу понял почему. Потом понял. Фраза была не мотивационная. Мотивационные фразы говорят «в каждом из вас», а тут была цифра с хвостами, одиннадцать, не десять и не пятнадцать, и цифра эта означала, что телеметрию нашего автобусного сидения в ремнях кто-то прогнал через модель, которая умеет отличать пилота от пассажира по тому, как человек сидит, дышит и куда смотрит на маневре. Нас взвесили. Всех, скопом, в фоновом режиме, как взвешивает весовая проезжающий лоадер, и весовщику было настолько все равно, что он сообщил нам результат вслух, как прогноз погоды.
Дальше сайлен разобрал три обезличенных примера «неэффективного наблюдения», и обезличенность их была отдельным жанром жестокости, потому что опознавались все трое мгновенно. «Наблюдатель, потративший семнадцать процентов полетного времени на проверку сохранности собственных очков». Марк рядом со мной окаменел. «Наблюдатель, чей пульс на протяжении невесомости превышал показатели аварийной нормы при отсутствии аварии; отмечаю: субъективное счастье телеметрией не считывается, считывается тахикардия». Дэйв просиял: попасть в отчет ему было лестно любой строкой. «И наблюдатель, воспользовавшийся гигиеническим пакетом на четвертой минуте невесомости из двадцати; эффективность наблюдения за оставшиеся шестнадцать минут оценке не подлежит». По классу пробежал смешок, задавленный уставом. Сайлен переждал его, как пережидают помеху на линии, навел на нас еще раз свой шторочный взгляд и закончил без перехода:
— Вопросов процедура не предусматривает. Данные будут доступны вашим инструкторам. Я благодарю поток за материал.
За материал. Не «за внимание», я расслышал точно.
После разбора инструктор, оставшись без сайлена, добавил от себя человеческое: вылет прошел штатно, поток не опозорился, следующий этап через месяц-полтора, и на следующем этапе кое-кто из нас уже сядет за дублирующий пульт. По классу прошла волна выпрямленных спин. Инструктор оглядел эту волну, зевнул знакомым мне академическим зевком и остудил: «Не радуйтесь. Дублирующий пульт, это место, где лучше всего видно, что вы ничего не умеете. С обзором на собственную беспомощность. Готовьтесь по матчасти».
Уже в коридоре, по дороге в столовую, поток отмер и загалдел: одиннадцать процентов пошли гулять по рукам, обрастая версиями. Сходились на Красе: лучший на вступительных, династия, кому же еще. Крас, спрошенный в лоб кем-то из своих, повел плечом и сказал, что статистические провокации, это метод и на методы он не отвлекается. Красиво сказал, как все, что он говорил.
Вечером я отнес день в нычку, как относят находку на оценку. Мири выслушала весь доклад, от лючка до «благодарю за материал», не перебивая, что само по себе означало высшую степень внимания: обычно она вставляла уточнения на каждом третьем предложении.
— Сайлен, — сказала она, когда я закончил. — Аналитик. Работает с телеметрией. — Пауза, тройная. — Оценка методики: корректная. Модель, различающая оператора и пассажира по моторике, реализуема на кадетском вычислителе. Я реализовала бы лучше.
— Не сомневаюсь. Меня интересует, что его модель насчитала на мне.
— Данных нет, — сказала Мири ровно. — Есть рекомендация. — Пауза. — На следующем вылете сиди, как пассажир. Определение пассажира: существо, которое смотрит в иллюминатор и не помогает бортом на маневре. Тренировку можно провести здесь. Табурет имеется.
Я честно попробовал. Сел на ящик, расслабил спину, сделал лицо человека, которому все равно, куда его везут. Продержался, по ее замеру, девяносто секунд, на девяносто первой рука сама полезла поправить времянку, которая чуть слышно зудела на плохом контакте.
— Зафиксировано: девяносто секунд, — подвела итог Мири. — Прогноз по маскировке моторики: неблагоприятный. Альтернативная стратегия: не давать телеметрии поводов. Перевод: не летай интересно, пока не положено летать интересно.
Не летай интересно. Я записал и это, в раздел, который в моей тетради медленно разрастался и назывался у меня, без затей, «как быть скучным». Раздел пополнялся весь год, а исполнялся, честно скажу, через раз: скучным я умел быть лицом, голосом и бумагой. Руки и кривые, как выяснялось, в заговоре не участвовали.
Я в обсуждении не участвовал днем, а теперь, после нычки, шел и доделывал мысль, которая началась в классе с холодка, и додумал я ее до половины, а дальше бросил, потому что дальше она не шла, упиралась.
Половина мысли была такая: сайлен смотрит на нас, как я на телеметрию. Для него мы кривые: кривая дыхания, кривая внимания, кривая моторики. Он не заглядывает в лица, ему не надо, лица врут, кривые нет. И значит, все мое искусство скучного вранья, все постные физиономии и усредненные ответы, работавшие против людей, против этого зрения не работают. Человека можно убедить, что ты средний. Кривую не убедишь: она либо средняя, либо нет.
А вторая половина мысли, недодуманная, была про то, какая у меня кривая. Я вспомнил, как сидел на маневре: как тело само считало доворот, как ладонь легла на подлокотник по-рабочему, как глаза сами нашли на потолке салона магистраль гидравлики и повели по ней… Пассажир так не сидит. Пассажир смотрит в окно.