Страница 22 из 84
Мой ящик Гейра в док я не носил, светить отцовский инструмент не хотел, но три предмета переехали в мой рабочий шкафчик насовсем: щуп, любимый ключ на семнадцать и моток изоленты, рабочей, не парадной. Синяя парадная жила в кубрике, в описи, на своем месте. Порядок, это когда у каждой изоленты своя должность.
Меня поставили подавать. Подавать, это низшая должность дока: принеси, подержи, посвети, сбегай. Я подавал. Подавал я, смею думать, хорошо, потому что подача, это профессия, и на Целине я прошел ее полный курс: правильно поданный ключ ложится в руку рабочей стороной, правильно поданная деталь идет с ветошью, если она в масле, а правильно поданный свет не слепит того, кому светишь. На третью субботу Молоток, приняв у меня струбцину, посмотрел на нее, потом на меня и сказал бригаде: «О. Гляди-ка. Подает, как учёный». Бригада поглядела. Ходан не поглядел, и по этому непогляду я понял, что он все уже видел раньше всех.
Про язык доков скажу коротко, чтобы больше к этому не возвращаться. В первую же субботу, за перекусом, Сипа, кивнув на новый имперский катер, просипел что-то вроде «ковшовая работа, сразу видно», и бригада усмехнулась в семь усмешек, включая мою вежливую непонимающую. Расшифровку я добыл позже, по крупицам: Ковш, это старая гвардия, кто строил и летал до Присоединения, а Черпак, это новые, присланные, которые «черпают, где не наливали». При кадетах эти слова не произносились, при мне произнеслись на вторую субботу, и я оценил аванс. Сам я в эти разговоры не встревал ни словом, ни лицом: у меня на родной планете своя пара кличек для того же шва, и чужие швы, я знал твердо, обсуждают молча.
Уговор с собой у меня был железный: квалификацию не показывать. Подавать, молчать, узлов не касаться. Продержался уговор четыре субботы.
На пятую бригада меняла тельфер на такелажной раме, работа парная, верховая, и страховку внизу вязал молодой вольнонаемный из новеньких, парень старательный и бестолковый, как все старательные. Я посмотрел на его узел и увидел то, что увидел: узел был красивый. Красивый и мертвый: под рывком такой съезжает. У нас за такой узел грунд-бригадир снимал человека с рампы молча, одним пальцем, и палец этот означал конец карьеры.
Дальше руки сделали все без совещания со мной. Я подошел, разобрал красивое, связал по-такелажному, косым с контркольцом, как вязали грунды на рампе, как вязал я сам тысячу раз, проверил рывком и вернулся к своим ключам. Заняло секунд сорок. Бригада не сказала ничего. Ходан, стоявший у рамы, посмотрел на узел, потом на меня, тем же некрашеным взглядом, и тоже не сказал ничего.
А со следующей субботы меня перестали ставить подавать.
Без объявлений, без перевода приказом: просто Ходан утром, распределяя, буркнул «Форк, со мной, на второй буксир», и я оказался у открытого тракта, с ключами, на работе, которую еще неделю назад мне бы не доверили и во сне. Повышение молчанием. Я знал этот жанр наизусть, дома хвалили так же: тебе не говорят, что ты вырос, тебе дают работу потяжелее и смотрят, соврешь ли под ней.
Я старался не врать. Работал при этом, признаюсь, вполсилы в особом смысле: скорость держал среднюю, приемы показывал простые, самые вкусные ходы, которые просились в руки, придерживал. Раскрываться до конца было нельзя, пятнадцатилетний подсобник с руками старого сборщика, это вопрос, а вопросов мне не полагалось. Получалась странная работа наизнанку: обычно человек на новом месте изображает больше, чем умеет. Я изображал меньше. Не знаю, что труднее, но уставал я, по-моему, вдвое против честного.
Расскажу одну смену со Ходаном подробно, для протокола, чтобы было понятно, за что я полюбил эти субботы. Второй буксир, «Бабушка», плановая профилактика тяговой сборки. Ходан работал, как читают вслух: разобрал, разложил на ветоши в порядке съема, каждую деталь повернул к свету, о трех сказал по слову. «Втулка. Родная еще». Пауза на полчаса. «Кольцо меняли при мне. Лет двадцать как». Пауза до перекуса. Потом он поднял к лампе копеечный стопор: «А это уже наши колхозы. Видишь, рожа у него не заводская». Я видел. Рожа у стопора была именно что не заводская, точеная от руки, и точил ее, судя по манере снимать фаску, человек торопливый и талантливый. Я сказал об этом вслух, про фаску и про торопливого, забыв на секунду свой уговор про полсилы. Ходан поднял на меня некрашеные глаза, подержал взгляд и произнес самую длинную свою фразу за месяц: «Точил Гарь, был у нас такой, до тебя лет за пять. Тоже вот так глядел на деталь и рассказывал про человека. Сгорел на разгрузке, не в смысле пожара, а в смысле сорвался и уехал куда-то в Пояс. Руки были, головы не хватило: все спешил». И вернулся к сборке, а я остался с этой историей, как с врученным под расписку грузом. Понял, спросил я себя. Понял, ответил я себе: тут таких, как ты, видали. И видали, чем кончают торопливые.
Между субботами жила учебная неделя, и балансировать это хозяйство оказалось отдельным ремеслом. Расписание держало плотно: навигация, матчасть, физподготовка, уставные, наряды по графику, вечера через два на третий в нычке, и суббота в доках, после которой воскресенье уходило на сон и конспекты. Кубрик к моим субботам отнесся каждый по-своему. Дэйв завидовал вслух и просился со мной («там же железо, а я что, я подавать могу»), и я обещал разведать насчет второй вакансии, честно разведал, Ходан сказал «одного хватит» тоном, закрывшим тему на квартал. Марк произвел расчет моего почасового дохода, сравнил с чем-то в своих таблицах и вынес вердикт: «Нерационально. Та же учебная нагрузка плюс работа. Ты жертвуешь сном и резервом успеваемости». Я не стал объяснять Марку про буфер питания и тариф связи: в его таблицах не было этих строк, а чужие таблицы, как чужие швы, обсуждают молча. Мери не сказала ничего, но в субботу утром, когда я собирался, на моем рундуке оказался ее термос. Просто стоял. Я взял, налил в доке кипятку, вечером вернул вымытым. С тех пор термос появлялся каждую субботу, и мы ни разу об этом не заговорили: у некоторых людей забота, как у Мири, не входит в перечень штатных процедур, и оформляется термосом.
Теперь о деньгах, ради которых все затевалось.