Страница 4 из 18
– Ну же, сынок! – восклицает он. – Колебания излишни – либо да, либо нет. Жениться вам, а не нам. – К его смеху сдержанно присоединяется только Леопольдо, прикрывая рот рукой, как подобает интеллектуалу. Прижатый к стенке, Козимо, подносит левую руку к горлу, правую – к груди и встает. Стоит прямо рядом с креслом великой герцогини, которая опустила глаза и заметно напряжена.
– Ваше светлейшее высочество и отец мой, если бы государственные интересы, которые я глубоко чту, и сыновняя преданность не противостояли сомнениям, что ведут в моей душе яростную борьбу… – Ну, это на добрых полчаса… – шепчет Леопольдо и терпеливо закрывает глаза.
– Но все совсем не так! – пищит проклятая муха. – Козимо согласился с лету. Он не был влюблен ни в немку, ни в меня, мужчины его сорта не влюбляются, женщина для них – средство удовольствия и машина для производства детей, моя красота его не трогала, она лишь тешила его самолюбие. История должна опровергнуть коварные выдумки моих врагов.
История имеет обыкновение выдумывать, и порой, выдумывая, обнаруживает истину. Пожелтевшие письма, изъеденные червями дипломатические бумаги из архивов ни на что другое и не годятся: «интерпретировать» и «делать выводы» – эвфемизмы, маскирующие работу воображения. Точно можно сказать лишь одно: Козимо использовал слова, которые и сегодня крутятся у нас на языке, ударяются о нёбо, сжимаются в губах. Государство, Семья, Долг, Политика, Общее благо, Мораль. И другие, сохранившие звучание, но утратившие смысл: Слава, Честь, Вера, Повиновение, Уважение. Придумывать речь Козимо безобиднее и не так важно, как расшифровывать след мамонта или отпечатки на черепе четвертичного периода. Череп Козимо прекрасно сохранился, но он молчит – говорят его достоверные изображения в мраморе и на холсте; его хромосомы, возможно, все еще живут в каком-то младенце, сосущем бутылочку. Стоит взглянуть на него повнимательнее.
Это рослый, вялый юноша с бледной кожей, крупным носом, пухлыми губами и мелким подбородком, лицо его выражает робость, гордость и печаль. Воспитанный в духе Академии дель Чименто[9], он вовсе не глуп, но одержим сомнениями, боится козней дьявола. Его главная земная опора – Римская церковь, но его устремления противоречивы: святость и военные амбиции, вера в абсолютную власть монархов и потребность в любви подданных. К отцу и дядьям по отцовской линии он испытывает восхищение, смешанное с недоверием, к матери – физическую привязанность вечного младенца. Он страстно хочет жениться, но женщины пугают его, хотя он себе в этом не признается. Своим ответом великому герцогу он хочет продемонстрировать мудрость, политическое чутье и строгую нравственную – но чем дольше говорит, тем яснее понимает, что не убеждает никого. Тогда он торопливо сворачивает речь, полагаясь на совет старших, вновь подтверждая свою покорность, но… но… В этот момент Маттиас, которому не свойственно ни терпение Леопольдо, ни скепсис Фердинандо, выходит из себя:
– Говорите короче, невеста вам нравится или нет? Черт побери, к чему столько разговоров, чтобы лечь в постель с красавицей…
Так грубо оборванный, Козимо запинается и краснеет. Мария Виктория закрывает уши руками и испепеляет деверя взглядом.
Как и все актрисы прошлого и настоящего, Маргарита Луиза возмущается, ворчит. Какой смысл разбираться в том, что говорили члены дома Медичи, которые до конца не могли поверить, что они породнятся с французской короной? Что до Козимо, то он и тогда был лицемером и недотепой, привыкшим сваливать свои ошибки на других, его мнение не в счет. Лучше приоткроем занавес в кабинете, где, как мы помним, король принял ее, взволнованную, ошеломленную и даже униженную – в платье, одолженном у Великой Мадемуазель и оказавшемся слишком широким и длинным. Она ответила «да», как утверждает, лишь из почтения к королевскому присутствию. Прозвучало «да», полное слез. Без улыбки. А потом, вернувшись домой…
Давайте порассуждаем, ваше высочество. Вы взываете к разуму нашего века, и мы предлагаем рассмотреть ваш случай исходя из нашего опыта изучения неудачных браков, без всякой предвзятости. Приходится признать, что последние три столетия принцам и принцессам (или тем, кто занял их место) неизменно присущи одни и те же слабости. Это позволяет предположить, что если Маргарита Луиза и пожалела о чем-то, вернувшись в Люксембургский дворец, то лишь о том, что не поинтересовалась размером своего приданого и содержимым сундуков. В своей комнате с закрытыми ставнями, – спустя год вдовства, все еще в трауре, – герцогиня Орлеанская, женщина с недалеким умом и досадной склонностью к упрекам, обрушивается на дочь с обвинениями: как она не поняла, что король использовал ее, чтобы исполнить последнюю прихоть Мазарини! Этот человек – проклятье французского дворянства. Тосканский двор – мелочный и мрачный, хуже испанского, королевы там живут, как узницы: если Маргарита выживет после ядов Медичи, ее ждет жалкое существование под гнетом свекрови, без малейших свобод. И к чему такая спешка? Не лучше ли сделать расчет на кузена Карла, любимца императора, который рано или поздно наверняка добьется какого-нибудь трона? Правда ли, что Карл давно ухаживает за ней открыто и она отвечает ему благосклонностью?