Страница 3 из 18
Сожженная рубашка
I
Она не говорит, она жужжит зудит кусает. Не замечает открытого окна, бьется о стекло. Здесь есть кровь, которую можно высосать, а снаружи – свет, в котором все исчезает, и он ей враждебен. Она ждет темноты, чтобы снизиться в бреющем полете, – крошечный вампир, прикрытый именем Маргарита Луиза. В этом панцире она все еще мнит себя принцессой.
Значит ли что-нибудь это имя? Она не сомневается: для нее это имя героини – прославленной жертвы несправедливости и лицемерия. В своем веке она была осуждена и гонима, наш принадлежит ей по праву, в нем ей было бы куда уютнее. Дата ее рождения – ошибка, требующая радикального вмешательства – перемещения ее в мир, освобожденный от предрассудков. Она считает себя образцовым случаем, хочет рассказать о себе и быть рассказанной. Уже сделано, ваше высочество. Выдающийся врач-позитивист конца XIX века вынес вам диагноз: истерия, нимфомания. Лучше не настаивать (мы уже скатились в диалог, как вы и хотели). В наше время больше нет любопытных до старых скандалов: история умерла вместе со своими мертвыми, даже настоящее истощилось, а в будущем для вас нет места. Ваши портреты и те ненастоящие. Святые соборов тоже были обезглавлены, смиритесь со своим прахом.
В темноте вырисовывается лукавая гримаса, жужжание мухи сменяется голосом. И о чем же еще, спрашивает он, вы могли бы рассказать? О мелких тревогах буржуа, жаждущих власти и денег? О бреде немощных? Об отцах и сыновьях, соревнующихся в глупости? О любовниках, наскучивших друг другу? А рассказать нужно, ведь земля уходит у вас из-под ног. Она считает, что победила, и вмиг прихорашивается: белокурые волосы, голубые глаза, округлая грудь, тонкая талия, пестрое нагромождение атласа кружев и лент. Актриса, нетерпеливо рвущаяся на сцену, готова к выходу. Звучит голос, – ее? – он описывает постановку: кулисы, прозрачные занавеси, свет, последовательность актов. Придворный театрик, как в Блуа, Фонтенбло, Поджо: небо и земля к услугам принцессы. Год 1660-й.
Пасмурная погода над Францией, от Альп до Бретани, в Париже празднуют прибытие новой королевы – испанской инфанты. Бедняжка принцесса Савойская, приезжавшая на смотрины! Ее отправили обратно в Пьемонт, и теперь она живет там, гордая и печальная. Слишком много надежд разрушил испанский брак: Гастон Орлеанский, дядя короля, в прошлом фрондёр[4], человек неудачливый, живет в замке Блуа со своей второй женой, принцессой Лотарингской, которая нарожала ему трех дочерей, на старшую, Маргариту, он, собственно, и возлагал надежды – хотел сделать ее королевой Франции. Ничего не вышло, а здоровье его все хуже, он по уши в долгах и изводится от дерзости дочери от первого брака, Монпансье, Великой Мадемуазель, которая по материнской линии владеет половиной Франции. Не девушка, а бедствие.
А теперь что делать с этими тремя дочурками? Две с пороками, одна – нормальная: хорошая кожа, стройная фигура. После неудачи с королевским браком сорвался и союз с монсеньором Савойским – тут постаралась Монпансье, тридцатилетняя дева, все еще не нашедшая трон, достойный ее величия. Остается наследник Тосканы, говорят, привлекательный молодой человек, но, боже мой, он ведь Медичи, и вдобавок его поддерживает ненавистный Мазарини. Гастон устал и растерян – медики Faculté[5] дают ему недолгий срок, – он проводит дни в постели, никого не принимает. Жена, словно ее и нет, коротает время, строча слезные письма немецким родственникам – лотарингские принцы на них помешаны, – пока их плохо одетые, беспризорные дочери ссорятся, сплетничают, строят из себя святош. Что касается Маргариты Луизы, ее заботит лишь одно: как можно скорее выйти замуж, притом удачно, повелевать, танцевать, играть, охотиться и принимать почести. Она не так богата, как ее единокровная сестра, которая и без мужа держит двор, как королева. В общем, только и ждет, когда завершится тосканская сделка. Тем временем Гастон подтверждает приговор медиков, умирая как по предписанию, и его вдова погружается в траур – прощай, праздники, игры, балеты. Маргарита рыдает, молит о спасении, ее преследует кошмар монастыря: там заканчивают свои дни бедные принцессы. И вот появляется королевский посланник. Людовик, еще не «король-солнце», ждет ее к себе и встречает с улыбкой: Ну как, ma cousine[6], что скажете о принце Козимо? Не хватает лишь вашего согласия. С безупречным реверансом и очаровательной улыбкой она отвечает: Сир, я согласна.
В палаццо Питти между тем царит атмосфера таинственности: шушуканье, семейные советы. Говорит великий герцог Фердинандо II:
– Лучше не найти во всей Европе – благородная кровь, молодость, красота, кроткий нрав, здоровье. Сведения достоверные, из первых рук, от Вонзи, а тому их сообщила мадам де Гобелен, приближенная Орлеанского дома.
Говорит великая герцогиня Мария Виктория, женщина, полная подозрений:
– А мы уверены, что девушка – добропорядочная католичка и не впала в заблуждения Пор-Рояля и ересь янсенистов?[7] Разве танцы, пение и игра на спинете[8] – достоинства? Французский двор развращен, о нем рассказывают такое, что кровь стынет в жилах. Если бы только удалось возобновить переговоры с немецкой принцессой…
Принц Леопольдо, скрывая за учтивостью неприязнь к невестке, ограничивается своим присутствием, перешептываясь с братом Маттиасом. Наконец великий герцог обращается к бледному, напыжившемуся Козимо с видом человека, который боится, что его обманут:
– А что ваше высочество думает о мадемуазель Орлеанской? Если портрет правдив, как уверяют, она должна вам понравиться. Но прежде всего мы хотим видеть вас довольным.
Юноша хмурится, глаза всех присутствующих устремлены на него, даже дядя Леопольдо на миг отвлекается от своей болтовни и смотрит с иронией. Вопрос веры Козимо не безразличен, слова матери его впечатляют, да и партия с немецкой принцессой казалась ему надежнее. Он заготовил небольшую речь по случаю, чтобы произвести хорошее впечатление и потянуть время, и уже собирается начать, как вдруг его опережает Маттиас – говорит по-военному прямо, без церемоний, как дядя с племянником: