Страница 2 из 18
Почему?
«Почему бы вам не рассказать историю Маргариты Луизы?» – Эмилио Чекки, прищурившись, поглядывал на меня с лукавой улыбкой в уголках губ. Разговор шел о прекрасной книге сэра Гарольда Актона[1] «Последние Медичи», недавно переведенной на итальянский, а еще раньше – о многотомном труде «Медичи из Кафаджоло» Гаэтано Пьераччини[2], ученого, диагностировавшего у великих герцогов Тосканы наследственные пороки. Я ответила уважаемому другу, что распутные или добродетельные принцессы интересуют меня куда меньше, чем, скажем, падуанская крестьянка VII века, о которой я в то время размышляла.
Лишь позже, и совершенно случайно, когда я по другому поводу обратилась к архивам Медичи, эксцентричная фигура жены Козимо III пробудила во мне – хоть и довольно скептическое – любопытство. У меня сложилось впечатление, что об этой Fille de France[3], привезенной во Флоренцию, говорили слишком много и слишком некомплиментарно. Она в самом деле была такой распутной и своевольной, как утверждают хроники? Отнюдь не стремясь реабилитировать ее память, я подумала, что неплохо было бы взглянуть на ее проступки с объективно более современной позиции, предусматривающей не столь категоричные оценки, как у профессора Пьераччини, строгого моралиста. Что же до мнения сэра Гарольда, его остроумное, живое исследование ограничивается чисто внешними наблюдениями, не лишенными, впрочем, забавных и снисходительных комментариев.
Незаметно для самой себя я начала делать заметки и сценически воссоздавать наиболее скандальные эпизоды ее жизни. Постепенно из них складывался некий театрик, в котором не было ничего травматичного – напротив, он сам предлагал прочтение в современном, обыденно фрейдистском духе. Эта кузина «короля-солнца», при всей очевидности ее высокого положения, тем не менее оставалась для меня такой же непостижимой, как любая сегодняшняя обывательница, выбрасывающаяся из окна кто знает почему. В конце концов я пришла к выводу, что, если уж продолжаю ею заниматься, пытаясь воссоздать ее исторически, социально и психологически достоверный образ, мне придется выдумать ее заново. Использовать метод, к которому, вероятно, прибег не один современный исследователь.
Но выдумать ее было задачей наименьшей. Тот невероятный факт, что ей удалось вернуться во Францию, минуя Бастилию, в сущности, узаконивал любые гипотезы. Сопоставленные в цепочке причин и следствий, эти гипотезы соперничали в создании наиболее правдоподобного портрета. Как бы то ни было, одна выдумка тянет за собой другую. Маргарита Луиза, сначала выведенная на передний план, постепенно отступала, открывая взгляду персонажей незваных, даже строптивых; ошеломленные, зажатые в тисках своих официальных – и документально подтвержденных – биографий, они неистовствовали, обрушивая на меня свои тайные мысли. Задуманное действие – свершившийся факт, как кто-то сказал. Театрик вдруг рухнул, и пьеса рассеялась в повествовании, где пространство расширяется по мере необходимости, а персонажи не весомее теней, которые солнце отбрасывает от их ног. Затерянные шаги, неясные следы, до конца не стертые временем, указывали на лакуны, требующие заполнения, на разрывы, которые следовало заштопать нитями, казалось бы, бессобытийных дней. Так рождалось полотно, расписанное мимолетными жестами, невысказанными чувствами, забытыми намерениями, тайнами, что остались бы в тени или вовсе бы не проявились, если бы однажды в 1661 году пятнадцатилетняя девушка королевской крови, беспокойная и честолюбивая, не сказала, склоняясь в реверансе: «Сир, я согласна».
А. Б.