Сожженная рубашка

Ошеломленные гости не без тайного злорадства обсуждали случившееся в своих комнатах. Одни заявляли, что этот странный праздник отшумел и лучше бы всем разъехаться по домам, другие колебались, придумывая сотню отговорок: уж очень хотелось узнать, чем все закончится. Никого не удивило, что мадам д'Ангулем, якобы внезапно почувствовав недомогание, на рассвете прибегла к кровопусканию, – не трудно представить, что чувствовала бедная дама, назначенная исполнять волю короля. Но наибольшее недоумение вызывало поведение Великой Мадемуазель, которая вот уже тридцать шесть часов не показывалась на глаза. Судачили, будто она сама отправилась на поиски сестры, будто послала верного шпажиста вызвать Карла Лотарингского на поединок или отправила гонца в Париж. Чепуха, возражали приближенные месье Вонзи, устроителя тосканского брака, все это фантазии, досужие разговоры, череда недоразумений. Побег Маргариты – чистейшая выдумка: пока все думали, что Маргарита на охоте, она отдыхала вместе с сестрой, обе не оправились после тяжелой дороги. К полудню эти опровержения обрели вес и звучали с такой непреклонной уверенностью, что гостям оставалось только предусмотрительно умолкнуть. Тем временем участники феодального кортежа один за другим выказывали намерение откланяться. Благодарные и огорченные тем, что не смогут попрощаться лично, они передали через церемониймейстера пылкое почтение ее высочеству и заверения в своей глубокой преданности.

На самом деле после «дипломатичного» исчезновения, длившегося весь день, Анна Луиза провела ночь в мучительной бессоннице, одна, за запертыми дверьми, не притронувшись к еде. Убежденная в том, что кузен с кузиной сбежали, она писала и рвала гневные письма королю, мачехе, этому недотепе герцогу Лотарингскому, неспособному держать в узде своего глупого племянника. Больше всего ей хотелось доказать свою полную непричастность к беспрецедентному скандалу и вновь подчеркнуть, что только она – настоящая наследница Гастона Орлеанского, тогда как вдовствующая герцогиня и ее дочери – лишь побочные ветви славного рода. Наконец уставшая и опустошенная, она задремала прямо в кресле у письменного стола. Не сменив тяжелого платья, надетого с утра, она сидела, спрятав озябшие руки в складках юбки, тщетно пытаясь их согреть. Ее сон был легок, едва почувствовав приятное тепло, она проснулась.

Открыв глаза, она видит: у ее ног сидит сама Маргарита. Уронив голову на колени сестры, принцесса плачет – это ее горячие слезы, смочив ткань платья, чуть отогрели окоченевшие пальцы. Мягкое, как урчание кошки, бормотание смешивается с плачем:

– Простите меня, он уехал, ушел, я больше никогда его не увижу. Но хотя бы однажды мы были счастливы.

Маргарита поднимает бледное лицо, по нему текут слезы, такие прозрачные, что глаза остаются ясными, как два озера, из берегов которых тихо выходит вода. Странное, невыносимое очарование парализует Анну Луизу. Она не может освободить рук, не может выговорить ни слова. Ей приходится приложить огромное усилие, чтобы наконец прийти в себя и вскрикнуть:

– Malheureuse[38], что вы натворили?!

В ответ Маргарита встает, на ее розовых губах дрожит слабая улыбка.

– Ничего дурного, ma soeur[39], клянусь. Я лишь хотела узнать, что чувствует женщина, когда ее по-настоящему любят. Несколько часов сладости в уплату за вечное несчастье. Теперь приказывайте – я готова ехать, я сделаю все, как вы скажете. – Голос нежный, умоляющий, слезы придают бледным щекам еще больше прелести. Анна Луиза вдруг ощущает, как чуждо ей теперь это хриплое malheureuse, вырвавшееся у нее из горла.

И вот вдруг она одна. Маргарита бесшумно исчезла, но не исчезло очарование ее жестов, слов, голоса – трепетного и вместе с тем торжественного. Оскорбления и угрозы, от которых краснеют придворные фрейлины, замешанные в любовных интригах, неприменимы к Маргарите, которая гордится своим бесценным страданием. Рушатся бастионы королевского высокомерия, культ возвышенного бесстрастия, даже надменное презрение девственницы к грешнице не может устоять перед этой смутной тоской. Анна Луиза завидует не красоте юной сестры, а ее несчастной любви. Когда-то двадцатилетнюю, во времена фронды, ее сравнивали с эпической героиней Клориндой; кто знает, может, тогда кто-то из рыцарей и любил ее. Ответить на любовь отказом – вот чего она была лишена, ибо никогда не видела в мужчине ничего, кроме трона, который он мог бы ей предложить, такова ее прославленная добродетель. Уязвленное тщеславие жжет, но не причиняет боли, а сердце Анны Луизы болит по-настоящему: ей никогда не изведать сладости несчастной любви.

Актрисе скучно. Прошлое тяготит ее, как жесткие корсеты, которые она носила всю жизнь. Довольно! Прочь крахмальные лифы, тройные юбки, жабо и прочую мишуру, теперь ей хочется сравнить себя с современной девушкой – плоскогрудой, узкобедрой. Так ей будет проще добиться справедливости. Она требует сценарий пьесы, листает его, выискивая, какие слова ей вложили в уста: раньше из-за них был бы скандал, а теперь это обыденные, вполне приемлемые фразы.

– Но истина одна! – восклицает она.

Ошибаетесь, ваше высочество, ваша истина нужна, только чтобы напомнить нам о герцогской заносчивости, что некогда создавала вам славу, а теперь вызывает смех. Лишь она и осталась от вашей красоты, рассыпавшейся в прах, заберите ее вместе с парчой и драгоценностями 1661 года и позвольте нам рассматривать вас в контровом свете, пока вы движетесь от остановки к остановке на пути в Марсель. Одного вы уже добились: зародили в Великой Мадемуазель желание страдать из-за мужчины. Желание, которое вскоре будет удовлетворено с избытком.

– После Коене французский эскорт редеет, adieu[40], сестра моя. Больше никаких лесных чащ и зеленых пастбищ, только выжженные солнцем поля, серая земля. Ни дубов, ни буков, ни зайцев, перебегающих дорогу, ни журчащих ручьев. Лишь бледные деревья с кривыми стволами и скупой листвой.

– Как они называются?

– Оливы.

– Зачем нужны эти оливы, почему их выращивают?

– Из них выжимают масло, приправу бедняков и дикарей, противную для тех, кто привык к изысканному столу.

Тем не менее мадам Тосканская настаивает, хочет попробовать это масло и тут же выплевывает его с гримасой отвращения.

– Ваше высочество привыкнет, во Флоренции не подают ни одного блюда без этой приправы.

– К счастью, я взяла с собой собственного повара, – смеется Маргарита, сполоснув рот настоянной на травах водой.