Страница 15 из 18
Настроение у нее заметно оживляется, новый пейзаж развлекает ее: бескрайние просторы маков, будто трава вспыхнула пламенем, кипарисы, как темные шпили на эмалевом небе, пурпурные изгороди из роз. Цикады трещат, колокола кружатся, все танцует и поет в золотой пыли. На закате небо становится хрустальным, тени переходят от черного к густому синему, звезды сияют так близко, что, кажется, их можно потрогать рукой. На каждой остановке непременно находится какой-нибудь синьор, устраивающий праздник с флейтами, скрипками и большими лютнями – теорбами, которые здесь звучат удивительно нежно. Кавалеры – красавцы: смуглые, стройные, живые, полные восхищения перед изящной принцессой, которую Франция вот-вот потеряет, увы. Почему бы Маргарите не принять приглашение и не закружиться в деревенском танце? Танцует она так легко, будто ничего другого в жизни и не делала, и все забывается, ночное приключение в лесах Монтаржи бесконечно далеко. В светлые ночи серенады будят ее и нежно убаюкивают, навевая сказочные сны. Она предчувствует: что-то должно случиться, некое загадочное событие, которое изменит ее судьбу. Иногда ей кажется, будто она зависла между двумя полюсами: на севере – Париж, король, двор и Карл, все дальше уносящийся на своем коне, на юге – неизвестность, полная невообразимых сюрпризов. И вдруг приходит известие: принц Козимо слег, пустяки, всего лишь краснуха, но спешить во Флоренцию незачем. Кто сказал, что от краснухи не умирают? Почему бы и Козимо не умереть?
Путешествие медленно продолжается под хлестким провансальским ветром, который сушит кожу и щиплет глаза. Во время долгих остановок мысли о цели вояжа затуманиваются, множатся развлечения, музыка, представления мимов и канатоходцев – кажется, что так можно продолжать вечно. Наконец появляется марсельское море, кишащее лодками, парусами, флагами. Вон там – золотые, украшенные лентами тосканские галеры. Новизна этой бескрайней голубизны, сверкающей металлическими отблесками, наполняет Маргариту ощущением безмерной силы, словно в открытом море она видит свое освобождение. Она возбуждена, взволнована, не слушает тех, кто указывает ей на галеру, на которой прибыл принц Маттиас. Маргариту охватывает нетерпение – большая вода так ее очаровывает, что она требует позволить ей искупаться, хочет сама проверить, правда ли вода соленая, как говорят. Ответ мадам д'Ангулем резкий, категоричный, почти дерзкий:
– А где, позвольте узнать, ваше высочество собирается войти в море? В море купаются только носильщики и нищие, вода там отвратительно грязная. Кроме того, времени мало, нужно переодеться, принц Маттиас вот-вот сойдет на берег.
Недовольная, помрачневшая, Маргарита не отходит от окна с видом на порт, в то время как в ее честь начинают палить пушки. Ее беспечность исчезает, долгие дни пути сжимаются в один свершившийся, необратимый факт. Французская земля, пройденная шаг за шагом, теперь всего лишь тонкая полоска песка и камней внизу, дальше начинается тревога. Время, прежде ленивое и вялое (вечность между рассветом и закатом), теперь обрушивается стремительной волной, с грохотом выбрасывая на пустынный берег обломки ее прошлого: леса Блуа, комнату ее детских снов, первое придворное платье, хищное лицо Великой Мадемуазель, усики Карла, которых она коснулась кончиком пальца, прежде чем поцеловать его. Обрывочные образы мечутся кружатся исчезают. И вот, держась за руку мадам д'Ангулем, она стоит недвижно, как наряженная кукла: платье на ней – нечто среднее между французской и испанской модой, воротник режет шею, больно тянет локоны на затылке. Наконец ее берут под руки: вверх – в позолоченный паланкин, вниз – к дворцу, откуда навстречу выходит русоволосый мужчина средних лет с измученным, печальным лицом, кланяется ей с почтением и обнимает. Помимо десяти непонятных слов он произносит два по-французски. Во время разговора он обнажает гнилые зубы и щурится при каждом залпе из Шато-д'Иф[41]. За ним движется длинная свита итальянцев, их наряды, сшитые на французский манер, выглядят неуклюжими, особенно у дам. Первая из них, маркиза Бентивольо – смешное имя, – преподносит Маргарите поднос, усыпанный драгоценностями, в основном жемчугом. «Подарок от великой герцогини», – шепчет ей на ухо синьор, который называет ее ma nièce[42], тот самый Маттиас, приобретенный дядюшка. Жемчуг восхитителен, жаль, что нельзя сразу повесить его на шею и вставить в уши, этикет не позволяет. К тому же это слишком обрадовало бы дарительницу. Маргарита имеет право на дары совсем иного рода, если верно, что у Медичи самые прекрасные сокровища в мире. Все замечают: невеста поблагодарила одними губами и не улыбнулась.
С адмиральской галеры в форме лебедя протянули мост из лодок, устланный коврами и усыпанный цветами, чей аромат, смешанный с солоноватым морским запахом, ударяет в голову. На середине моста Маргарита вдруг останавливается, за ее спиной вся процессия качается, дамы сдавленно вскрикивают.
«Что с ней такое?» – спрашивает про себя мадам д'Ангулем и, не зная, насколько тревога оправданна, на всякий случай протягивает руку, чтобы поддержать Маргариту. В краткий миг головокружения Маргарита представила, как поворачивается спиной к морю, прорывается сквозь толпу и бежит к берегу. Это последний шанс, подумала она. И когда сделала бессознательный шаг вперед, ей показалось, будто этот миг длился целую вечность.
Козимо не любит театр, пантомиму, даже уличные майские шествия его раздражают. Он не верит тем, кто рассказывает, что король Франции развлекается, танцуя и играя роли перед толпой придворных. Он сам никогда не выступал и не станет голосом собственной истории: от клеветы и пересудов его защитит духовенство, которое провозгласило его покровителем религии и католической морали. Возможно, он и наблюдает из-за кулис за гримасами своей жены-актрисы – в конце концов, это его законное право, а может, и обязанность.
Выздоровев, но еще не окрепнув, первым делом он посещает благодарственную мессу в капелле Питти, которую служит его духовник, тот самый, что во время болезни даровал ему все утешения Святой Римско-католической церкви и избавил от тревог, связанных с невольным грехом. После мессы, поздравив принца с выздоровлением и предстоящей свадьбой, священник, по настоянию светлейшей великой герцогини, считает уместным произнести небольшое наставление, подходящее к случаю.