Когда упало небо

Доктор Эмили Картер развернула импровизированный госпиталь в спортзале местной школы. Коек не хватало. Люди лежали на матах, на полу. И все они умирали. Самым страшным стало то, что сначала они выглядели почти здоровыми. Местные приходили с жалобами на тошноту, слабость, головную боль. Но Эмили, заглянув им в рот, видела на деснах маленькие язвочки. Она знала, что это первый признак.

Через пару дней у них начинали выпадать волосы. Потом, кровавая рвота и диарея. Кожа покрывалась багровыми пятнами, подкожными кровоизлияниями. Иммунная система просто отключалась. Они умирали от банальной инфекции или внутреннего кровотечения. И женщина ничего не могла сделать. Вся ее современная медицина была бессильна против этой чумы. У нее не было ни радиопротекторов, ни возможности сделать пересадку костного мозга. У неё, чёрт возьми, заканчивался даже самый обычный йод.

— Доктор, моему сыну хуже, — обратилась к ней женщина, качая на руках бледного мальчика. — Он горит.

Эмили подошла. У мальчика, которому на вид было лет семь, изо рта и носа текла кровь. Она знала, что ему осталось жить несколько часов.

— Дайте ему воды, — тихо сказала Картер, не в силах посмотреть в глаза матери. — И будьте с ним.

Женщина отошла в свой маленький «кабинет» в учительской и без сил опустилась на стул. Она, врач, дававший клятву спасать жизни, теперь могла лишь констатировать смерть и советовать «быть рядом». Она чувствовала, как тошнота подступает и к ее собственному горлу. И посмотрев в зеркало, она увидела то, чего боялась больше всего. Ее собственные волосы оставались на воротнике халата.

Утонувшая земля. Делфт, Нидерланды. Три недели спустя.

Ларс ван дер Меер, 73-летний бывший главный инженер проекта «Дельта», медленно греб на своей маленькой лодке по тому, что когда-то было улицей Ауде Делфт. Вода, мутная, серая и солоноватая на вкус, плескалась у вторых этажей старинных домов с их характерными ступенчатыми фронтонами. Шпиль Новой церкви, где покоились поколения голландских монархов, торчал из воды, как надгробный камень всей нации.

Нидерланды не были основной целью. Но удар по порту Роттердама и последующий электромагнитный импульс вывели из строя всю энергосистему страны. А страна без энергии — это страна без насосов. А страна, на треть лежащая ниже уровня моря, без насосов — это утонувшая страна. Великая система дамб и барьеров, чудо инженерной мысли, столетиями защищавшее голландцев от Северного моря, перестала функционировать за несколько часов. Вода вернула себе то, что у нее отняли предки Ларса.

Он направлял свою лодку между плавающими обломками. Перевернутая мебель, разбухшие книги, мертвый скот с затопленных ферм. Его целью была башня старой мельницы на окраине города, где, по слухам, могли остаться запасы консервов, так как там ранее находился склад. Его жена умерла две недели назад от инфекции, которую раньше вылечили бы одной таблеткой антибиотика. Теперь он был один.

Ларс, человек, посвятивший всю свою жизнь борьбе с водой, теперь доверял свою жизнь лишь хрупкой лодке на поверхности этой самой воды. Он смотрел на затопленные дома, на свое наследие, обращенное в руины. Весь его профессиональный гонор, вся национальная гордость за победу над стихией, казались теперь злой, высокомерной шуткой. Они не учли самого главного врага, самих себя. Они строили дамбы против штормов, но оказались беззащитны перед собственной глупостью.

Причалив к полузатопленному складу, он с трудом взобрался внутрь. В нос ударил запах гнили и тины. В углу, на уцелевшем стеллаже, он нашел то, что искал, несколько банок фасоли. Маленькая победа. Он сел на мокрый пол, открыл одну банку перочинным ножом и начал есть холодную фасоль прямо из банки. Он ел и смотрел через пролом в стене на серую воду, покрывшую его мир. Он победил голод еще на один день. Но его страна, его история, его жизнь, все было проиграно.

Банкет нищих. Монако. Пять месяцев спустя.

В Монако не упала ни одна бомба. Его нейтралитет, его статус мировой сокровищницы, казалось, защищали лучше любой системы ПРО. Но когда мировая финансовая система испарилась в ядерном огне, когда банки превратились в радиоактивную пыль, а фондовые рынки перестали существовать, деньги стали просто бумагой. А Монако, государство без сельского хозяйства, без промышленности и почти без пресной воды, построенное исключительно на деньгах, начало умирать от голода самым первым.

Пьер, бывший управляющий легендарного казино «Монте-Карло», сидел на мраморных ступенях своего закрытого храма азарта. На нем был когда-то баснословно дорогой, а теперь рваный и грязный костюм от Brioni. В руке он сжимал заостренную палку. Он охотился. На крыс.

Вокруг него царил сюрреалистический пейзаж упадка. У входа в Hôtel de Paris ржавел Bentley Continental. В салоне из сафьяновой кожи проросла плесень. На площади перед казино валялись кучи мусора и обрывки бесполезных евробанкнот. Бутики Chanel и Dior стояли с выбитыми витринами, разграбленные в первые дни хаоса. Теперь грабить было нечего. Шелковые платья нельзя было есть.

Пьер увидел движение у мусорного бака. Он напрягся. Его костлявые руки сжали палку. Еще несколько месяцев назад этими руками он пожимал руки арабским шейхам и голливудским звездам. Теперь он надеялся проткнуть грызуна, чтобы поджарить его на костре из палисандровой мебели, выломанной из номера люкс, так как собак уже не осталось.

Из-за угла появилась другая фигура. Иссохшая женщина. Ее спутанные волосы были седыми, а лицо грязным. Он узнал в ней известную итальянскую оперную диву, которая владела пентхаусом с видом на гавань. Она тоже увидела крысу. Их глаза встретились. Совсем не как у бывших представителей высшего света, а как у двух голодных хищников.

В этом взгляде было все. Конец цивилизации, крах всех иллюзий. Здесь, в самом богатом месте на планете, выживание стало самым первобытным и жестоким. Не было ни богатых, ни бедных. Были только голодные. И Пьер в который раз осознал, что ад — это не огненные смерчи и радиация. Ад — это когда ты сидишь на горе бесполезного золота, умирая от голода, и твой единственный враг и конкурент за последнюю крысу, тот, кому ты еще вчера целовал руку.

Дети сумерек. Озёрск, Урал, Россия. Восемь лет спустя.

Город, окруженный колючей проволокой, один из центров атомной промышленности, пережил войну почти нетронутым. Теперь он стал одной из «столиц» выжившего правительства. Но жизнь здесь была жизнью в склепе.