Страница 3 из 9
В ресторане Синьгана был ажиотаж. Знаменитый на весь Манхэттен рис по-кантонски проваливался в желудки посетителей. Официантки едва справлялись с нагрузкой. Това, администратор, незлобиво прикрикивала на них.
— Ой-ой, — сказала Шэнь, выглядывая в обеденный зал. К ее лбу прилип листик шпината. — Они и нас слопать могут.
— А нечего так вкусно готовить, — парировала Това, шестифутовая женщина, способная движением брови осадить зарвавшегося клиента. Шел двадцать пятый год. Калвин Кулидж сменил Уоррена Гардинга на посту президента, и его инаугурацию транслировали по радио. Умер первый президент Китая. Шэнь исполнилось шестнадцать, и на ее хорошеньком личике алела россыпь прыщей.
«Тьянлю» был не единственным китайским рестораном в боро, но он был самым популярным. Открытый пять лет назад на месте разорившейся лапшичной, он завоевал сердца гурманов. Белые мужчины, заявлявшие, что не станут купаться в одной реке с азиатами, облизывали тарелки. Гао Синьган будто бы очнулся от летаргического сна и преобразился. «Тьянлю» стал источником его энергии. А дочь стала незаменимым подмастерьем.
— Этот безмозглый голем снова жрет в долг, — прокомментировала Това, указывая на речника, уплетающего рис. Высоченная, хриплоголосая Това заменила Шэнь мать, но между ней и Гао никогда не было физической близости. Вдовец остался верен супруге.
— Скажу папе, чтобы пересаливал пищу. Или запустил в ресторан вшей.
— Их уже ничем не прогонишь, — сказала Това. — По себе знаю, ведь я отказалась от кошерной еды в пользу заморских яств.
— Бог простит тебя, милая Това. — Шэнь чмокнула женщину в плечо — до щеки не дотянулась бы и подпрыгнув. Вошла на кухню. Отец чистил морепродукты, взмыленный, как скаковой конь. Он прервался, чтобы убрать шпинат со лба дочери и поцеловать ее в макушку.
— Ну что там?
— Контролируемая. Катастрофа. Мне заняться креветочной пастой?
— Нет-нет. Кончились утиные яйца. Ступай на рынок. И перец чили прихвати.
— Слушаю и повинуюсь!
Шэнь сняла косынку, тряхнула смоляной гривой и пошла по гомонящему на все лады обеденному залу.
— Позвольте, дедушка.
Она придержала дверь и помогла постоянному клиенту, Табачному Ли, преодолеть порог. Рябой старик — девяносто лет, не меньше! — прошамкал слова благодарности. Никто не знал, как его зовут, прозвище он получил за то, что постоянно грыз мундштук трубки, но в трубке не было ни грамма табака.
— Побалую себя настоящей едой. — Сгорбившийся старичок зачем-то продемонстрировал доллар. Страх быть выгнанным, униженным, избитым въелся в суть Табачного Ли. Сердце Шэнь екнуло. Она шепнула официантке, чтобы старика покормили бесплатно, и вышла из ресторана.
Августовский день приветствовал ее птичьим щебетом. Машины сигналили гужевому транспорту. Хлопало сушащееся на веревках белье. Шэнь улыбнулась машинам, торговкам, безродным псам, и направилась к Чэтэм-скверу, от Пелл по узкой и извилистой Дойерс-стрит.
Шэнь Синьган была истинной американкой, пусть и немногие с этим соглашались. Она взрослела, менялась, и Нью-Йорк менялся вместе с ней: раздавался вширь, ввысь вымахивал небоскребами. По выходным Шэнь выбиралась из Чайна-тауна, бесцельно бродила, глазея на рекламу, данс-холлы, механические трактиры, витражные окна лютеранских церквей, на зубатых горгулий, гарлемские джаз-клубы, портики и коринфские колонны. Город хорошел, вместе с ним хорошела Шэнь. Китай был для нее тем, чем для Фан Вэйминь были Штаты: мифическим местом, чудо-рыбой на средневековой географической карте.
С ранних лет Шэнь обладала исключительно развитым воображением. И порой… она не говорила об этом ни с кем, кроме папы… порой воображение выплескивалось через край. Вымышленное становилось явным. Думая о маме, она ощущала подушечки пальцев, ласково касающиеся щеки. Знала, как выглядела бабушка Фан, умершая до ее рождения, ведь пару раз бабушка приходила к ее кровати. Фантазия? Да, но какая реалистичная! Сладость во рту, если сосредоточенно думать о содовой…. А были еще вещи, которые не списать на бредни ребенка. Например, рыбка, год обитавшая в стеклянной банке. Шэнь захотела гуппи, и гуппи появилась из ниоткуда, возникла прямо в стакане с водой. Натуральная, которую все видят, которую надо кормить, которая потом умерла и плавала кверху брюхом.
Папа провел серию экспериментов; ни один, к досаде Шэнь, не увенчался успехом. Она не могла создавать деньги или еду из воздуха, даже вторую рыбку не создала, хотя очень старалась. Зато она сотворила море. Море был духом воды из книжки китайских сказок, он питался утопленниками. У кабака на Парк-роу стоял здоровенный резервуар. Шэнь лишь представила внутри громадины море, как тут же из резервуара донесся скрежет. Кто-то провел когтистой лапой — перепонки между пальцами! — по осклизлому металлу. Шэнь бросилась наутек, испугавшись не столько море, сколько саму себя. Того, что она способна натворить.
С возрастом, с прыщами, с волосами в странных местах способности Шэнь сошли на нет. Больше не было фантомных ароматов и маминых ласк, не было море, скребущегося в старом резервуаре, и шума погони, какую бы захватывающую книгу ни читала Шэнь. Она думала с сожалением, что взрослые не умеют по-настоящему мечтать, но утешала себя: зато я вкусно готовлю, а это не уступает созданию гуппи или море. Море нельзя съесть, в отличие от ферментированного тофу. И папа счастлив, что у него обычная дочь.
В январе ньюйоркцы любовались солнечным затмением. Шэнь с подружками залезла на крышу «Тьянлю». В порыве ребяческого восторга она воскликнула:
— Смотрите! Лунная лисица Таньгоу поедает солнышко!
Что-то вроде глаза, исполинского глаза, размером с планету, разверзлось в центре почерневшего, окаймленного огненным кольцом солнца и поглядело на Шэнь. Мираж длился долю секунды, никто, кроме Шэнь, его не видел. Она решила, что ей померещилось. К вечеру поднялась температура, вероятно, грипп спровоцировал галлюцинацию.
Обычная девушка, обычнее обычного, американка, пошла мимо Дома тонгов, доминанты Дойерс-стрит. Каменную стену заклеили плакаты с оранжевыми и черными иероглифами. Тонги, местные бандитские кланы, предупреждали Чайна-таун о предстоящих вооруженных стычках, о перемириях, рекламировали заведения для игры в фэн тэн, высмеивали сухой закон. Под носом копов, которые, конечно, ни бельмеса не понимали в написанном.