Страница 2 из 9
Измотанные качкой и страхами, они наконец причалили к острову Эллис в устье реки Гудзон. Медики проверяли сошедших по трапу на предмет вшей и инфекционных заболеваний. Врач оттянул губу Гао, прощупал шею, крючком завернул веко. Санитарка увела испуганную Тьянлю за ширму. Коридоры миграционной станции оглашались плачем детей. В кабинете, где выдавали инспекционные карточки, висел плакат: дядя Сэм пинками разгонял карикатурных азиатов. У азиатов были маньчжурские косички, конические шляпы доули и злобные глазки. Тьянлю крепче стиснула руку мужа.
«Нас отправят обратно, — подумал Гао. — Тан наврал, нет у него никаких связей».
— Синьган? — спросил регистратор. — Повар?
— Да, сэр, — сказал Гао, стараясь, чтобы его английский звучал правильно. — Я — Гао Синьган, а это — моя супруга.
Регистратор брезгливо поморщился и шлепнул штампом по бумаге. Гао обнял жену. Впервые за много лет он вознес молитву духам. Он еще не знал, этот Гао, что кузен Тан Ялинь запросит за услуги втрое больше, чем было оговорено; что бабушки Фан не станет в августе, а возлюбленная Тьянлю умрет на следующий день после родов, изорванная и истекающая кровью. Умрет в грязной больнице для мигрантов, подарив Гао дочь.
По коридору, под потрескивающими лампочками, они двинулись к дверям, отделяющим их от будущего: Гао, Тьянлю и нерожденная Шэнь.
* * *
С Шэнь что-то не так. Ей семь лет. Президентом США избран Вудро Вильсон, уже утонул «Титаник», но пока на плаву «Лузитания», в Китае установилась военная диктатура, на Мотт-стрит в Чайна-тауне автобус сбил свинью. А с Шэнь что-то не так.
Гао наблюдает за дочуркой, организовывающей чаепитие для кукол. Шэнь водит деревянным чайничком над миниатюрными чашками. Кукольную посуду ей выпилил папа, а кукол пошила Това. Това — еврейка, бежавшая из Гомеля от погромов, рыжая дылда с огромным сердцем. Она частенько заходит к Синьганам, приносит пресные хлебцы, нянчится с Шэнь. Гао полагает, она в него втрескалась, но Гао видит в ней друга, он верен своей Тьянлю.
Това моет посуду в закусочной, в которой Гао работает поваром. Никаких лягушачьих лапок, никаких шаобинов. Он больше не создает шедевры, он кормит трудяг жареной картошкой, и ему повезло, что белый хозяин нанял азиата. Соседи по многоквартирному дому вкалывают до изнеможения, чтобы послать на родину жалкие гроши. А вся семья счастливчика Гао здесь. Малышка Шэнь, болтающая с куколками. И Тьянлю, приходящая к мужу во снах.
США рисовались наивному Гао, Гао семилетней давности, страной из золота: шансы на каждом шагу, стоит лишь трудиться. Но золото грез переплавилось на пломбы в пасти налогового инспектора, который называл Гао «вонючим китаезом». За пределами Пелл- и Мотт-стрит в Синьганов тыкали пальцами. А хуже всех инспекторов и всех полицаев был братец Тан, обходивший квартиры земляков, чтобы стрясти очередную сумму. Как бы хотелось Гао спустить мерзавца с лестницы, да только Синьганы жили в конуре на птичьих правах, а Тан мнил себя императором Манхэттена. Вот и приходилось смирять пыл.
Гао мечтал о Нью-Йорке, но в Нью-Йорке он разучился мечтать. В тридцать два — глубокий старик, древнее бабушки Фан.
Он часто вспоминает бабулю. Ему не хватает ее советов, не хватает поддержки Тьянлю. Он шелестит газетой и наблюдает исподтишка за дочерью.
Шэнь, о, Шэнь. Вскормленная горьким молоком негритянки, родившей мертвого малыша. Обделенная материнской лаской. American born Chinese, отцовское счастье и отцовская тоска. Бабушка Фан верно угадала. Ее правнучка — особенный ребенок, и дело не в том, что Шэнь опережала ровесников, свободно владела и английским, и юэским языками, читала запоем.
В Шэнь есть загадка, восхищающая и одновременно пугающая отца. Она обожает легенды про чудовищ и мертвецов. Как-то Гао приволок домой потрепанную китайскую книжку, собрание сказок. Подарок привел Шэнь в восторг. Она глотала страницу за страницей, забыв про сон.
— Пора прикрутить свет, — сказал Гао, выходя из кухни. И обомлел от увиденного.
Шэнь в комнате была не одна. Ее окружали призраки. Химерные тени ползли по углам. Наполовину человек, наполовину свинья — Чжу Бацзе. Трехглавый петух Чанфу. Выпроставший руки вампир-попрыгунчик Цзянши. Все то, о чем Шэнь читала, чем упивался маленький Гао, материализовалось в манхэттенской квартирке: бесплотные сущности, пересекшие океан. Они извивались и хороводили, а Шэнь нисколько не боялась их. Шэнь хихикала и хлопала в ладоши, аплодируя театру теней.
— Прочь! — воскликнул Гао. Призраки моментально растаяли в сумерках, улыбка угасла на губах Шэнь. Дочь захныкала. Не чудища, а родной отец, точнее, его реакция на чудищ, расстроили ребенка.
Иллюстрация Ирины Романовской
Гао убеждал себя, что ему померещилось, но были и другие случаи. Запах озона, возникающий в комнате, если Шэнь рассказывала о дожде, и такой же необъяснимый аромат лилий. Отчетливый грохот колесных пар и гудки за стеной, если Шэнь говорила о паровозах. Словно фантазиям было тесно в голове девочки, и они выходили наружу. А сегодня… сегодня Шэнь описала внешность бабушки, чьей фотографии не видела, сымитировала ее речь, кантонский диалект.
— Откуда ты все это знаешь? — спросил Гао, холодея.
— Она мне снилась, — легкомысленно ответила Шэнь.
Гао смотрит на дочь, увлеченную куклами. Смотрит на пар, клубящийся над столиком, сооруженным из обувной коробки. Паруют чашки-наперстки. Парует носик чайника, который на самом деле не полый внутри. Гао хмурится. Он подходит к дочери и становится на колени. В его руке — настоящая чашка. Чай закончился: дорогое удовольствие для семьи, которой надо содержать ненасытного кузена Тана. Гао пил кипяток, но теперь чашка пуста.
— Будешь чай? — спрашивает Шэнь.
Гао сглатывает и кивает. Шэнь наклоняет невсамделишный чайник, бутафорию, кусок дерева. Из носика брызгает ароматный напиток. Гао забыл, как пахуч хороший чай. Чайник, величиной с его мизинец, наполняет до краев объемную чашку. Шэнь комично кланяется. Она не видит ничего волшебного в их застолье. Сидя возле дочери и кукол, Гао пробует чай. Мурчит от удовольствия.
На следующий день он посещает Свиной рынок на Хестер-стрит, чтобы купить ингредиенты для ютяо.
* * *