Страница 4 из 9
Шэнь ненавидела тонги. Как и все на Манхэттене, она слышала о зверствах банд, о девушках, насильно удерживаемых в борделях, о бедолагах, доверившихся соплеменникам и обманом завербованных в рабство. Руководил тонгами Бин Чинг, Союз Игроков. А одним из лидеров Союза был Тан Ялинь. Внушающий ужас Тан Кистень.
Едва Шэнь подумала о негодяе, как он возник перед ней. Будто гуппи в графине или, скорее, мерзкий море в резервуаре. Он отирался у старого китайского театра и пассажа, там, где Дойерс-стрит делала резкий поворот. По преданию, в пассаже молодой Тан подстерегал жертв, несговорчивых коммерсантов или членов вражеских банд. Теперь пассаж заколотили горбылем, а в помещении расформированного театра обосновалась миссия общества спасения. Шэнь нравилось заходить в здание миссии. От театра остались оркестровая яма и сцена, украшенная драконами. Те виртуозные рисунки пленяли ее. Говорили, театральный задник был детищем гениального китайского художника семнадцатого века. Драконы разевали пасти и переплетались хвостами, сейчас стряхнут паутину, воспарят над зазевавшейся Шэнь…
Но единственным живым драконом в Чайна-тауне был Тан «Кистень» Ялинь. Зверь, метящий территорию кровью неугодных. Жирная туша в коричневом рединготе, надетом поверх бронежилета. Галстук, жокейские сапоги, лоснящиеся от лака волосенки. Респектабельный азиат, прикидывающийся белым. Карьера Тана пошла в гору после окончания войны тонгов. Судачили, он отрезал яички вожаку противоборствующего клана.
Ялиню принадлежали опиумные курильни, подпольные бары и бордели. Он организовывал бойцовские поединки, поставлял сутенерам китаянок. Бизнес мигрантов требовал его одобрения, а одобрение Тана Ялиня стоило денег. Сколько раз проклял себя Гао Синьган за то, что, задумав открыть ресторан, попросил родственника о финансовой помощи? Не счесть проклятий. Кредит был выплачен, но Тан Ялинь закабалил кузена. Или плати, или «Тьянлю» сгорит, как сгорела прачечная на углу. Мало ли в Нью-Йорке пепелищ?
Кистень трепался с патрульными сержантами, развязно хлопая их по плечам. Шэнь надеялась проскочить незамеченной. Но удача отвернулась.
— Кто же это бежит? — умилился Тан Ялинь, выпячивая брюхо. — А поздороваться с дядюшкой?
Сержанты ухмылялись скабрезно. Шэнь подошла, трепеща. Не от страха — от омерзения. Хотелось силой фантазии превратить Ялиня в жабу.
— Здравствуйте, дядя Тан, — сквозь зубы выговорила она.
Взгляд Ялиня елозил по девичьей фигуре. Неужели в жилах этой свиньи течет та же кровь, что текла в жилах бабушки Фан?
Шэнь любила бульварные романы про Фу Манчу. Папа говорил, они глупые, говорил, писанина Сакса Ромера выставляет китайцев язычниками и разносчиками инфекций. Шэнь соглашалась, но до чего же захватывающими были похождения Найланда Смита!
Она подумала, что Тан Ялинь и есть Фу Манчу. «Глаза, впитавшие все коварство Востока…»
— Заработался я, — посетовал Ялинь. — Упустил момент, когда моя любимая племянница стала молодой женщиной. Да какой красивой! Что за ноги, что за грудки! — Он протянул к лицу Шэнь руку, привыкшую сжимать смертоносный кистень. Шэнь отпрянула инстинктивно. Ялиня это не смутило. — Я ведь сажал тебя на колени. Ты помнишь? Помнишь, как сидела на коленях своего дядюшки?
— Простите, — отчеканила Шэнь. — Много дел.
— Конечно, конечно. — Ялинь почесал подбородок. — Нет спасу от посетителей. И я их понимаю. Устрицы на пару! С имбирем и чесноком, в соусе из черных бобов! Такие вкусные устрицы ел я только в детстве у бабули Фан. Лети же. И скажи отцу, я зайду вечером. Нам стоит кое-что обмозговать.
Настроение было испорчено. Шэнь, сжав кулаки, шла вдоль заколоченного пассажа, а в спину ей несся смех Тана Ялиня.
* * *
Гао Синьган носится по комнате, швыряя на пол книги, переворачивая коробки, вытряхивая под ноги чеки и документы. Ярость переполняет его.
— Сволочь! — шипит Гао. — Каков подонок!
Перед глазами маячит рыло кузена. Тан завалился в «Тьянлю» перед закрытием. Заказал устрицы. Ел, шумно высасывая моллюсков из раковин, причмокивая и отрыгивая. Сущий кабан в бронежилете! Он сказал, пора пересмотреть договор. Плата за спокойную жизнь Синьганов несоразмерно мала.
«Твой бизнес процветает, братец. Ты кормишь весь Манхэттен, а я голодаю. Я! Твоя кровиночка! В то время как рестораны вспыхивают сами по себе! Сколько, по-твоему, стоит исправная проводка, а? В пять раз больше, чем ты даешь сейчас».
Гао не поверил своим ушам. В пять раз? Даже если он взвинтит цены до уровня кафе Рокфеллера, даже если станет работать круглосуточно, он не сможет выплачивать оброк. Тан знал это. Тан предложил альтернативу.
В комнате, перевернутой вверх дном, глубокой ночью, Гао стонет от бессильной ярости. Слова кузена возвращаются глумливым эхом:
«Ты не бизнесмен, братец. Источник дохода у тебя под носом. Шэнь. Отдай ее мне, и мы квиты. Я не обижу крошку. — Тан прерывался, чтобы погрузить язык в соусницу. — Сделаем из твоей дочери Кантонскую принцессу».
«Вон, — рявкнул Гао. — Убирайся вон!»
Тан не обиделся. Он утер губы шелковым платком и, благостно улыбаясь, высыпал горстку монет в тарелку с объедками.
«Готовь деньги, — сказал он. — Я приду завтра. Я буду приходить каждый день, уж очень вкусно ты готовишь, братец».
Вот оно! Гао выуживает из стопки бумаг пожелтевший листок. Местами чернила расплылись. Он вспоминает проводы: почти семнадцать лет прошло. Магические формулы бабушки Фан, безболезненные роды. Поверь он в предрассудки стариков, была бы Тьянлю жива?
Слезы текут по щекам Гао. Внизу листка заклинание, призывающее Золотого Луна. Семейная байка о предке, жаждущем справедливости, и о подлом сборщике налогов, которого пожрал дракон. Последний иероглиф стерся, стал кляксой. Что здесь написано? «Дверь»? Пожалуй, «дверь».
Руководствуясь отчаяньем и рисовым бренди, Гао сует в очаг щепку. Распахивает ставни и тлеющим кончиком пишет по воздуху иероглифы, наследие бабушки Фан. Ничего не происходит. Рыдая, Гао падает на кровать.
Его будит глухой стук. Небо розовеет в открытом окне. Что-то катится по полу. Загорается неоном мысль: «Граната!» В девятом году гранаты были любимым оружием тонгов. Гао вскакивает с кровати.
Но не гранату бросили в его окно. Он видит отрезанную — нет, оторванную! — голову Тана Ялиня. Шишечку позвоночника в багровом месиве, драные лоскутья кожи. Кузен смотрит на Гао остекленевшими глазами.
В Нью-Йорк явился дракон.