Страница 95 из 96
56Отъезд, сентябрь 2022
На этом история заканчивается. Точка. Больше ничего. Потому что истории не похожи на жизнь, у которой всегда есть что-то ещё.
Поэтому я не знаю, что ещё приготовила жизнь для Кей Майерс. Знаю лишь, что теперь, через шесть лет после дела Майка Лунде, она возглавляет отдел убийств и сошлась с коллегой помоложе.
Не знаю и того, что жизнь приготовила Брентону Уокеру. Какое-то время его считали вероятным кандидатом на пост следующего начальника городской полиции, но обнаруженный рак притормозил его продвижение.
Гектор Эррер полностью поправился и теперь работает у губернатора Миннесоты.
Кевин Паттерсон оказался в Вашингтоне, округ Колумбия, — не политиком, а высокооплачиваемым лоббистом аграрного сектора. В Палату представителей он так и не попал. Некоторые обозреватели связывали это с тем, как лоббисты Национальной стрелковой ассоциации подорвали его репутацию после того, как он изменил позицию по вопросу контроля над оружием.
А вот для Марко Данте у жизни больше ничего не нашлось. Его выписали из больницы через неделю после драматической развязки дела Майка Лунде. Ещё через два дня он подошёл к своей машине у муниципальных домов в районе Джордан. Был полдень. Когда он отпирал машину, вокруг не было ни души. Открывая дверцу, он не ощутил лёгкого рывка и не увидел лесок, обмотанных вокруг внутренней дверной ручки. Другие концы лесок были привязаны к чекам двух ручных гранат. Открыв дверцу, Данте выдернул обе чеки. Сами гранаты были уложены под педалями так, чтобы он нажал на их предохранительные рычаги, когда надавит на педали.
Данте завёл машину. Нажал ногой на газ, почувствовал сопротивление, а затем — как оно исчезло. Тут он понял: что-то не так. Опустив взгляд на пол между ног, он увидел одну из собственных гранат. Рядом лежал отскочивший спусковой рычаг. Будь Марко Данте худощавее, возможно, он успел бы выбраться. Но, чтобы короткую историю сделать ещё короче: жизнь больше ничего не могла ему предложить.
Боб Оз тоже думал, что жизнь уже мало что может ему предложить. Как же сильно можно ошибаться. Я толкаю дверь «Городской таксидермии», и вот он. Рыжие волосы чуть поредели по сравнению с тогдашними фотографиями, морщин на лице прибавилось. Но кашемировое пальто то же самое, и на миг мне кажется, что человек, неподвижно сидящий на стуле между вставшим на задние лапы медведем и рысью в прыжке, превратился в Боба Оза, о котором я написал свою историю: в чучело, застывшее во времени, замершее на полудвижении. Но тут — под звон колокольчика над дверью — он поворачивается, глаза загораются, и по лицу расплывается улыбка.
— Хольгер! — говорит он, поднимаясь.
За последние два года мы с Бобом обменялись сотнями электронных писем и провели много часов, общаясь по видеосвязи. Я предложил ему процент от авторского вознаграждения за продажи книги, но он отказался, сказав, что наши беседы — бесплатная психотерапия. Боб стал мне, я бы сказал, другом. Мы впервые встретились вживую, но горячо обнять друг друга кажется совершенно естественным.
Они с Лизой переехали в маленький дом — по иронии судьбы, в Чанхассене, всего в двух улицах от Эмили. Он ушёл из полиции и теперь возглавляет службу безопасности технологической компании. Не только потому, что платят вдвое больше, но и потому, что два года назад Лиза родила ему сына и Боб захотел более упорядоченной жизни. А Лизе предложили почти задаром взять обанкротившийся бар в центре. Пивовары даже собираются ей заплатить, чтобы она снова поставила заведение на ноги. Боб признавался: порой ему не хватает полицейской работы, но решение уйти остаётся одним из немногих, о которых он ни разу не пожалел.
Мы садимся. Немного говорим о семейных делах, а потом я спрашиваю:
— Значит, здесь вы с Майком сидели в последний раз?
— Прямо здесь.
Мы замолкаем. Я смотрю на улицу, и в воображении снова разыгрывается та сцена.
— Тебе, должно быть, было страшно, — говорю я.
— Вообще-то нет. Он был такой спокойный. И всё было так тихо. Как в… как в церкви.
— Понятно.
— Ты ездил на кладбище Лейквуд?
Я киваю. Меньше двух часов назад я стоял вместе с Эмили, сестрой Майка, у могилы, где похоронен Майк с семьёй. Точка, высеченная в камне. Хотя на самом деле в жизни Майка точка была поставлена задолго до того.
— Ты говорил, что помнишь Майка счастливым, — говорит Боб. — Таким твоего двоюродного брата я не знал.
Я киваю.
— Мы ходили выпивать в Динкитауне. Я, он и Моника, любовь всей его жизни. Иногда Моника приводила подругу, в которую они, кажется, надеялись, что я влюблюсь. Я никогда не встречал человека с такой верой в существование глубокой любви на всю жизнь. Не наивной верой, а… как бы сказать… всепоглощающей убеждённостью, что она существует, несмотря на печальный опыт большинства.
— Понимаю, о чём ты, — говорит Боб с кривой улыбкой.
— А ты что думаешь о любви?
— Что я думаю о любви? Думаю… — Он чешет за ухом. — …что иногда, среди всех маленьких любовей, приходит большая. Но на радаре она не обязательно выглядит такой уж большой, так что надо быть начеку. И ещё: маленькая любовь иногда может вырасти, если как следует о ней заботиться и питать её.
Я долго смотрю на него.
— Так ты подкатывал к девчонкам, когда был Бобом-на-одну-ночь?
Боб громко смеётся.
— Боб-на-одну-ночь был свиньёй. Но с принципами: слова «любовь» он никогда не произносил. Право говорить его заслужил только новый Боб.
Дверь мастерской открывается, входит молодой человек в синем фартуке, стягивает латексные перчатки и здоровается. Его зовут Алан, он новый владелец магазина, и из нашей переписки я знаю: когда он окончил курс таксидермии в Айове, на курсе было всего три студента. Но в будущее своего дела он смотрит с оптимизмом, считает, что клиенты возвращаются. Мы договорились, что он покажет мне, как Майк Лунде сделал маску. Он ведёт нас в мастерскую, где на стойке закреплена оленья голова. Алан объясняет: с человеческой головой процесс мало чем отличался бы. Я делаю заметки, а он показывает, как вначале острым ножом делают Y-образный разрез на затылке.
— Всегда режешь изнутри наружу, чтобы не срезать шерсть. Потом… — Он поднимает обыкновенную плоскую отвёртку и объясняет, что её вставляют под кожу и продвигают дальше, и кожа понемногу отделяется от черепа.
Я вижу, что Боб думает о Майке.
Алан объясняет, как перерезает слуховой проход, заворачивает кожу вверх на голову, потом переходит ко рту, отделяет кожу от дёсен и снова отгибает её. Затем он вдавливает указательный палец в глазницу снаружи, большой — изнутри и подрезает острым ножом, стараясь не оставить уродующих следов, заметных снаружи.
Боб выходит из комнаты. Я извиняюсь и иду за ним, оставив заметки.
Мы стоим на улице.
— Иногда жалею, что бросил курить, — говорит Боб, переминаясь на тротуаре. Воздух сегодня холодный и резкий, как в начале миннесотских зим, о которых я слышал, но сам ещё не переживал.
— О чём ты думаешь? — спрашиваю я.
— Думаю, почему человек хочет убивать, если ни убийство, ни чужие страдания уже не вернут ему любимых.
— Ты спрашиваешь себя об этом, потому что не понимаешь?
— Нет. Потому что я и сам такой. Когда погибла Фрэнки, мне хотелось, чтобы её кто-нибудь убил. Тогда было бы кому отомстить.
— Думаешь, это облегчило бы боль?
— Да. Немного. Почему мы так устроены? Зачем бороться за то, что уже потеряно?
— Хм. Может, так учит эволюция? Если просто проглатывать потери и давать силам зла полную волю, всё будет повторяться снова и снова. Поэтому мы боремся за будущее, в котором нам, может быть, дадут ещё один шанс.
— Очень наивно.