Миннесота. Час волка

55Кашемир, октябрь 2016

Воскресенье тоже выдалось солнечным. Кей Майерс шла по парку Миннехаха, следуя написанным от руки указателям. Они приглашали всех взрослых и детей на представление «Зайчиха Эмма и лис Фредди».

Она приехала прямо из бара «1025», где обычно собирались полицейские: там все желающие помянули Олава Хансона. Что пожелали не все, возможно, объяснялось воскресным днём. А возможно, тем, что ещё в субботу «Стар Трибьюн» напечатала статью о тридцатилетней давности убийстве семьи Майка Лунде, известном как «бойня в „МакСмерти“», и в статье давалось понять, что покойный Олав Хансон покрывал виновных. Уокер произнёс несколько слов, настолько расплывчатых, что понимать их можно было как угодно, а заплаканный Джо Кьос начал что-то читать по бумажке, но не смог продолжить. Боба не было, но за поминальной выпивкой говорили о нём, а не об Олаве. Уокер сказал Кей, что после субботней истории с заложниками отменил отстранение Боба с немедленным вступлением решения в силу. То есть с субботнего утра — чтобы не пришлось объяснять прессе, что отстранённый полицейский делал в центре всей этой драмы. А с учётом всего остального, что тогда творилось вокруг, полиции Миннеаполиса совершенно точно был нужен герой.

— Рассказываю вам это как пример компромиссов, на которые придётся идти, когда займёте моё место, — говорил Уокер. — Духу хватит, Майерс?

Кей подумала и ответила: что касается Боба Оза, такое решение она приняла бы без всяких затруднений.

Идя по извилистой дорожке парка в центре города, она встречала семьи с детьми, направлявшиеся к водопадам. Они выглядели счастливыми. И чувствовали себя в безопасности. Вот в чём наша работа, подумала Кей. Оберегать этих людей, жителей нашего города. Она поймала себя на мысли, что назвала Миннеаполис нашим городом. Впервые? Мужественно защищать, служить с состраданием. Девиз полиции Миннеаполиса. Она чуть улыбнулась самой себе. Но, может, сегодня день для громких слов и больших мыслей.

Она вышла на деревянный настил перед детским бассейном, где уже собралось много семей. Должно быть, всё будет здесь: тут шум водопада не так силён. Перед повозкой с устроенной на ней крошечной сценой уже толпились дети.

— Ты пришла, — раздался голос рядом с Кей.

Она обернулась. Без маски она его ещё не видела, но голос узнала сразу. Он был чернокожим, однако гораздо светлее её. И моложе, чем ей казалось.

— Кей, — сказала она.

— Алекс. Может, потом выпьем кофе?

Она посмотрела на него.

— Может быть, — сказала она.

— Тогда начинаем представление, — улыбнулся он.

Он скрылся за повозкой. Прогремели фанфары — судя по звуку, из магнитолы, знававшей лучшие дни. Потом занавес раздвинулся, и появилась перчаточная кукла — зайчиха в короне принцессы. Дети закричали: «Папа, смотри!» или «Эй!», а кто-то просто вопил от восторга. Потом всё стихло.

— Думаете, я просто зайчиха? — спросила зайчиха голосом Алекса, довольно неубедительно подражавшего девочке.

Дети наперебой, возбуждённо закричали «да» и «нет».

— Кто ответил правильно, тот ошибся, — сказал девчачий голос. — А кто ошибся, тот ответил правильно.

Кей закрыла глаза, подставив лицо солнцу. Октябрь, скоро выборы, а оно всё ещё греет. Хорошим дням надо радоваться, пока они есть.

В понедельник небо оставалось высоким и безоблачным, воздух — прозрачным. Так было до сумерек, когда появились два одиноких облака. Они висели так высоко, словно прилетели из космоса, и солнце окрашивало их в голубое и изумрудно-зелёное. Боб стоял, прислонившись к вольво, с телефоном у уха и смотрел на силуэты центра за рекой: громада зданий напоминала иззубренный айсберг на фоне оранжевого пламени. За выходные он много думал о Майке Лунде. Городские здания, представшие ему произведением искусства, заставили вспомнить некоторые мелкие подробности дела. То, как Майк говорил об анонимном художнике, который, по-видимому, выставил работу в парке Арб. Не значило ли это, что сам Майк Лунде и был Анонимом? Что ж, лишь один из множества вопросов этого дела, на которые он, вероятно, никогда не получит ответа. Как бы то ни было, пора оставить всё позади и двигаться дальше. Потому что иного пути, в сущности, нет.

Наконец на том конце ответили.

— Здравствуй, Боб.

— Привет, Элис. Спасибо за сообщения в выходные. Прости, что отвечал так коротко: пришлось повозиться, закрывая хвосты по делу Лунде. Только и делал, что спал и работал.

— Понимаю. Самое главное — ты цел и невредим. Но помни: твоё тело знает, как близко ты был к смерти. Это тяжёлый психологический удар, даже если сейчас ты его не чувствуешь. Симптомы посттравматического стресса могут появиться…

— …потом. Гораздо позже, — закончил он за неё. — Спасибо, Элис, я помню, что ты говорила. И за слова о таблетках тоже спасибо. Правда помогло.

— Хорошо. — Он слышал, что она улыбается.

— А раз уж мы о самом главном… — сказал он.

— Мы были в больнице, только что вернулись домой.

— И?

— Девочка. Говорят, выглядит здоровой, всё хорошо.

— Как же хорошо это слышать, — сказал Боб. — Как хорошо. Как… — Он сглотнул. — Ты сделала меня очень счастливым, Элис.

Несколько мгновений они молчали.

— Спасибо, — тихо сказала она, и по голосу он понял, что она плачет.

— Нет, это тебе спасибо, — сказал он. — Передавай привет Стэну.

Он убрал телефон в карман пальто. Стоял и ждал. Ему нравилось ждать. Нравилось смотреть, как темнота поднимается от земли, от Миссисипи, ползёт по окружающим фасадам, по стеклянным стенам. Холодало быстро. Где-то он читал, что кашемир в восемь раз теплее овечьей шерсти. Не особенно точная формулировка, а может, и вовсе неправда, но это не мешало ему выдавать её за непреложный факт всякий раз, когда спрашивали, почему он выбрал такое пальто.

В небоскрёбах зажёгся свет. И на вывеске бара «Берни». Через пятнадцать минут на улицу вышла Лиза. Остановилась, словно удивившись.

— Опять? — спросила она с притворным раздражением. — Это уже… что, третий день подряд? Твоя знаменитая осадная тактика в действии?

— Не льсти себе. Я просто оказался поблизости, — сказал он. — И мне нужен был кто-нибудь, с кем можно разделить расходы на бензин.

— Да что ты говоришь? — сказала она и села в машину, когда он открыл ей дверцу.

— Согласен принять плату порцией квельдсмата, — сказал он, садясь за руль и заводя машину.

— Квельдсмат? Это что? Что-то норвежское? Вроде ужина?

— Ага. Привыкнешь.

Она рассмеялась.

— И кто теперь себе льстит? Беру свои слова обратно. Ты не овца в волчьей шкуре, а всё-таки настоящий волк в овечьей.

— Кстати об овечьей шкуре. Я уже говорил, что это пальто в восемь раз теплее овечьей шерсти? Что оно из козьего пуха, который вычёсывают с животов коз, обитающих в пяти милях над уровнем моря? Что одна коза даёт всего три с половиной унции пуха в год, так что на такое пальто уходит…

— Много времени и много труда? — Она снова посмотрела на него с притворным раздражением.

Боб обдумал её слова. Кивнул.

— Именно. Много времени и много труда. Если хочешь кашемировое пальто, надо задаться целью его приобрести.

— Понятно. И потом, если не поленишься и пальто придётся впору?

— Тогда у тебя пальто на всю жизнь, детка.

— Боже мой, ну и трепло же ты.

Некоторое время ехали молча. Потом начали смеяться. Сперва она, потом он. Смеялись всё сильнее. И долго не могли остановиться.