Миннесота. Час волка

5Выходное отверстие, октябрь 2016

Боб снял с крыши мигалку, сворачивая на открытое пространство между многоквартирными домами муниципального жилого комплекса Джордан. Здания из коричневого кирпича со всех сторон вздымались в небо; когда он въехал в тень, в открытое окно машины потянуло сырым холодным воздухом. Боба передёрнуло. От всего Джордана его передёргивало.

В других местах — даже в Филлипсе — непривычный глаз мог не разглядеть примет убожества, ухо — не расслышать скрипа сдерживаемой ненависти, нос — не учуять тестостерона, который только и ждал подходящего дурного повода. Но не здесь. Всё начиналось с приветственного граффити на боковой стенке бетонной лестницы, спускавшейся к дороге. МИНЕТ — гласила надпись огромными буквами. Рядом был кое-как нарисован пистолет, направленный в голову сбоку, а с другой стороны вылетало нечто, явно задуманное как мозги. Боб поднял глаза на дома. Они напоминали термитники. Странно было видеть столько людей, скученных в одном месте, когда вокруг столько свободной земли. Он видел фотографии тех времён, когда его прапрадед и прапрабабка приехали сюда из Норвегии, спасаясь от голода и нужды. Перед ними лежали широкие просторы, где стояли фермы и люди жили далеко друг от друга. Здесь они строили свои простые дома и церкви. Им и в голову не мог прийти город с частоколом высоток, а тем более целые высотные поселения с людьми на пособиях, людьми на обочине общества, которые продавали друг другу способы ненадолго сбежать от жизни, рыли друг другу могилы и обращали свою ненависть и отчаяние прежде всего против тех, кто страдал ничуть не меньше их. Что сказали бы предки Боба о Джордане и Миннеаполисе? По словам родителей, они были богобоязненными, трудолюбивыми и бережливыми. А ещё консервативными расистами. Прапрадед Боба сражался в Гражданскую войну, но когда освобождённые рабы стали приезжать с юга и селиться в городах-близнецах Миннеаполисе и Сент-Поле, пожалел об этом — так рассказывала бабушка. Потомки скандинавов и немцев по-прежнему составляли большинство, но этнический состав населения, особенно в городах, стал куда разнообразнее. После Второй мировой начали прибывать латиноамериканцы, в основном мексиканцы, хотя были и пуэрториканцы. К восьмидесятым появились вьетнамцы — правда, одному богу известно, почему выходцы из приморской страны выбирали место так далеко от моря. Вьетнамец, державший винный магазин возле дома Боба, объяснял это так: и если ты выжил, когда спасался от коммунистов на лодке, то до конца жизни будешь держаться подальше от солёной воды. Когда в девяностые начали появляться беженцы с войны в Сомали и селиться в Филлипсе и на юге города, многие предрекали беду. Они читали о травмированных детях-солдатах с «калашниковыми», о войне, которую финансировала торговля наркотиками, и представляли, как весь этот багаж приедет вместе с ними. Но всё обернулось лучше, чем боялись пессимисты. Конечно, кое-кто попал в наркобанды, но до севера города им было далеко: там последние шесть лет стреляли в среднем по десять раз в неделю. Каждый раз, когда мэру Кевину Паттерсону предъявляли очередной доклад о насилии, он отвечал, что преступность на душу населения в Миннеаполисе достигла исторического минимума; для остальных районов города так и было. Здесь же она только росла и росла, особенно после того, как Паттерсон урезал бюджет полиции, вынудив её сокращать штат и расставлять приоритеты. Какие именно приоритеты и на каких районах мэр, живший в богатом Деллвуде, хотел сосредоточить усилия полиции, угадать было нетрудно.

Боб остановился рядом с полицейской машиной у подъезда одного из домов и вышел. Кривоногий, слегка полноватый полицейский в форме прислонился к машине; его напарник сидел внутри и говорил по рации.

— Детектив Оз, отдел убийств, — сказал Боб и показал жетон.

— Быстро вы, — сказал патрульный.

— Был за углом. Что тут у нас, офицер…?

— Хайнц. Скорая и криминалисты уже едут.

— Тело?

Хайнц пошёл впереди и открыл дверь. Оз увидел кровь на тротуаре перед подъездом и кровавый след внутри. Они дошли до тела: оно лежало на спине метрах в девяти от входа, за лифтом и лестницей.

— Почему не оцепили место происшествия?

— Потому что свидетели говорят: он стоял снаружи, а стреляли откуда-то издалека. Самого стрелка никто не видел. Тут нечего затаптывать, детектив.

— Правда? — Боб посмотрел на кровавый след, тянувшийся от двери к месту, где они стояли, и на кровь на туфле пострадавшего. — Мы знаем, кто его сюда притащил?

— Нет.

— Так. Пусть напарник бросит рацию и огородит лентой всё снаружи и здесь. Живо.

Хайнц исчез. Боб посмотрел на тело. Отметил, что ошибался: Боб Оз был не единственным в Миннеаполисе, кто носил горчично-жёлтое кашемировое пальто, — просто единственным, у кого в таком пальто не было пулевой дыры. Узкие полоски растительности обрамляли рот, повторяли линию челюсти и поднимались к вискам — настолько аккуратно подстриженные и чёрные, наверное, крашеные, что казались нарисованными. В бровях и ушах покойника были колечки, похоже, золотые.

Боб присел на корточки и осторожно расстегнул пальто жертвы. Только теперь он понял, насколько мужчина толст. Тело вывалилось из распахнутого пальто, и, казалось, удерживала его лишь приталенная белая рубашка, насквозь пропитанная кровью. Неброская эмблема на нагрудном кармане выдавала дорогую итальянскую марку.

Хайнц вернулся.

— Напарник натягивает ленту, — сказал он.

— Хорошо. Помогите перевернуть этого парня.

Хайнц, кряхтя, наклонился и обхватил тело убитого пониже пояса.

— Слышал, кто-то из вашего отдела говорил, будто здесь, в Джордане, столько убийств из-за того, что это продовольственная пустыня: всего один приличный продуктовый магазин.

— Да неужели? — без интереса отозвался Боб, приподнимая плечи покойника.

— Он считал, что между голодом и агрессией есть связь, — продолжал Хайнц. — А я не верю. Посмотрите на средний вес местных: проблема явно не в нехватке еды.

— Кто бы мог подумать, — сказал Боб, разглядывая спину пострадавшего. Выходного отверстия не было.

— Всё дело в жире. Жир делает нас плохими людьми. Вы только посмотрите на здешних.

— Так, теперь кладём обратно, — сказал Боб.

— Либо кожа да кости — торчки на метамфетамине, либо жирные диабетики, которые до шестидесяти не доживут. Никто не работает, все больные. А из-за «Обамакэр» мы с вами, наши дети и внуки платим за содержание этих паразитов. — Офицер Хайнц выпрямился, тяжело отдуваясь. Заправил живот за ремень.

— Ручка есть, Хайнц?

Хайнц протянул ему ручку с эмблемой полиции Миннеаполиса, присел рядом и с интересом смотрел, как Боб вставляет ручку во входное отверстие на груди, словно проверяет щупом масло в двигателе. Боб поискал в карманах что-нибудь прямоугольное, отверг презерватив и вытащил карточку с записью на приём в клинику Гийома, где его учили справляться с гневом. Пристроил её за ручкой, держа примерно горизонтально. Закрыл один глаз и посмотрел. Сначала поперёк тела, потом вдоль. Провёл линию вдоль каждой стороны карточки.

— Что вы делаете? — спросил Хайнц.

— Пытаюсь примерно определить угол выстрела. — Боб заметил, как у Хайнца раздулись ноздри, и решил, что тот, наверное, учуял спиртное в его дыхании. В эту секунду тело на полу дёрнулось.

— Господи! — заорал Хайнц.

Боб уставился на то, что уже не так уверенно считал трупом. Грудь толстяка не двигалась, но, прижав три пальца к его шее, он почувствовал слабый пульс.

— Первая помощь, — сказал Боб.

— А?

— Вы проходили курс первой помощи, Хайнц?

— Конечно, но…

— Тогда приступайте.

— Ладно, ладно. Только помогите мне…