Миннесота. Час волка

— Только не красный галстук, — прервала его мысли Джилл.

Жена только что вошла, проверяла узел и смахивала перхоть с его пиджака.

— Может, синий с чёрной полоской?

Кевин Паттерсон выбрал красный, потому что где-то прочёл: это галстук власти, он подаёт подсознанию сигнал, что перед тобой сильный человек, который всё контролирует и знает, что к чему. Кевин знал, что в конце концов наденет галстук, предложенный Джилл, но, прежде чем уступить, можно, как всегда, немного её подразнить.

— Чтобы народ не решил, будто его мэр перешёл к республиканцам? — спросил он. — Или потому, что в красном в меня легче попасть?

— Кевин!

Он усмехнулся.

— Да не волнуйся ты так, милая. Посчитай охранников на улице — их вдвое больше обычного. Думай о хорошем. Говорят, стадион распродан, а я всего лишь скажу им то, что они хотят услышать. Действующего мэра встречают овацией — часто такое бывает? Даже солнце светит. Знаешь что, Джилл? По-моему, день будет чертовски хорошим.

Она рассмеялась, похлопала его по щеке, распустила узел красного галстука и бросила его на кровать.

— Ты прав, — сказала она, открывая шкаф и доставая синий. — День будет хороший. Подумай только: к тому времени, когда мы соберёмся после обеда, Квентин тоже будет дома.

Дверь спальни открылась.

— Мам, Сири врёт! Говорит, сегодня с нами в машине поедут двое охранников!

Это был Саймон, восьми лет, младший из четырёх детей. Трое старших были близки по возрасту, и, когда появился Саймон, Сири, которой теперь исполнилось четырнадцать, с трудом рассталась с положением младшей в семье и всеми полагавшимися привилегиями.

— Сири говорит правду, — сказала Джилл. — Пойдём, Саймон, возьмём твою куртку и поедем встречать Квентина.

— А я где буду сидеть?

— На своём обычном месте.

— А папа куда?

— Папа будет выступать, — сказала Джилл.

Кевин изобразил перед зеркалом выступающего оратора с совершенно нелепой мимикой, и Саймон рассмеялся. Джилл поцеловала мужа в щёку, а чуть позже, когда они с матерью спускались по лестнице, мэр услышал голос Саймона:

— Можно Квентин сегодня будет спать у меня?

— Придётся вам с Сири бросить монетку.

— Нет, она жульничает!

Кевин проверил узел синего галстука, сел на край кровати и завязал шнурки. Потом подошёл к окну и увидел, как Джилл, Сири и Саймон уезжают на большом солидном шевроле-тахо. Во время интервью в автомобильной радиопередаче его спросили: не потому ли он ездит на шевроле, что боится потерять голоса, пересев на иномарку? Он ответил: нет, просто ему посчастливилось быть патриотом страны, которая действительно выпускает лучшие автомобили на рынке. О другой причине он не сказал: ему казалось, что в отечественном тяжеловесе семья будет в большей безопасности, если вдруг случится столкнуться с иностранным легковесом. Шевроле уехал, и взгляд Кевина Паттерсона переместился на маленький деревянный крест среди деревьев у стены, окружавшей участок. Стена была излишней: вероятность того, что злоумышленник подберётся к дому, ничтожна, ведь дом находился в закрытом посёлке, на огороженной территории с круглосуточным патрулированием и собаками, охранявшими примерно двести обитателей семидесяти домов. Поначалу Кевину Паттерсону не слишком нравилась сама идея закрытых посёлков, но с ростом разрыва между богатыми и бедными росла и потребность в защите. В 1980 году в Соединённых Штатах таких посёлков было около пяти тысяч, а к началу нового века их число увеличилось вчетверо. Бог знает, сколько их теперь. Но в современном мире человеку нужна защита от соседей. Простая, жестокая правда. Решение проблемы было столь же простым: достаточно сгладить экономическое неравенство. К этому и стремились Демократическая партия и Кевин Паттерсон. Понятно, что потребуется время. Иногда Кевин Паттерсон чувствовал себя Сизифом, читая унылые отчёты о том, как разрыв в доходах растёт и даже семьи среднего класса испытывают денежные затруднения. За последние тридцать лет богатые стали чрезвычайно богаты, а располагаемые доходы среднего класса не росли, в то время как образование, медицина и жильё стремительно дорожали. Когда молодёжь больше не может позволить себе учёбу, равных стартовых возможностей уже нет и доступ к обещанной страной мечте закрыт. Но Кевин Паттерсон верил в лучший мир. Искренне верил. Так же, как верил в свободу личности. Именно поэтому по пути в этот лучший мир он признавал право трудолюбивых мужчин и женщин защищать своё имущество и свою жизнь. Вопреки мнению некоторых однопартийцев, его поддержка Национальной стрелковой ассоциации не была циничной попыткой набрать побольше голосов.

Кевин Паттерсон направился к двери спальни, но снова остановился у зеркала.

Конечно, он знал: дружба с Национальной стрелковой ассоциацией облегчит ему дорогу в Вашингтон, где оружейное лобби было третьим по влиянию в стране. Но причина была не в этом.

Он опустил челюсть, обнажив складки второго подбородка.

Не только в этом.

Когда он вышел из дома на гравийную подъездную дорожку, чёрный внедорожник уже ждал перед гаражом. Охранник в штатском держал открытой заднюю дверцу.

— Со стадиона есть новости о Гомесе? — спросил мэр.

— Нет, сэр.

Ещё не открыв глаз, Боб Оз знал, что его ждёт головная боль. Вопрос только в том, сколько баллов по шкале Рихтера. Он приоткрыл один глаз и выглянул. Ничего не треснуло, мир казался довольно устойчивым и безопасным. Открыл второй. Не так уж плохо.

Он вспомнил: допив последнее пиво из холодильника, обнаружил, что в кухонном шкафчике ещё осталось немного виски. Но много там быть не могло.

Боб взял телефон с прикроватной тумбочки и увидел, что уже почти полдень. А ещё — что утром пришло сообщение.

И тебе спокойной ночи. Лиза

Он озадаченно пролистал переписку и понял: это ответ на сообщение, которое он отправил незадолго до трёх ночи.

Спокйной ночи. Блб

Ниже было ещё одно сообщение.

Тебе письмо. Кей

Он открыл почту на телефоне. Письмо от Кей Майерс, отправлено час назад. Два вложения. Он открыл то, что называлось «Перес 1995». Фотографии нескольких страниц, плотно заполненных текстом. Он понял: должно быть, полицейский отчёт, который она отказалась дать ему вчера. Экран телефона маленький, а не обращать внимания на головную боль невозможно, поэтому Боб встал, поставил кофе, открыл вложения на компьютере и увеличил изображения. Он понятия не имел, почему Майерс передумала, но это было неважно. Он читал документ, отхлёбывая обжигающий кофе.

Согласно отчёту, убийство произошло на стоянке, не в Филлипс-Уэсте, а в Хоторне — районе не менее беззаконном, чем Нир-Норт. Жертвы сидели в машине и попали под обстрел из проезжавшего автомобиля: мать-одиночка Кэндис Перес и двое её детей, Эмилио и Нейтан. Об отце не было ни слова до самой последней страницы, где отмечалось: в документах отцом детей значится Чак Перес, известный наркоторговец. Но связать это с мотивом убийства было трудно: Чака Переса застрелили, вероятно при бандитских разборках, ещё в 1992 году, за три года до того.

Боб пробежал глазами отчёт. Ни слова о девочке в инвалидном кресле. Словом, не то дело, о котором Томас Гомес рассказывал Майку Лунде. Боб выругался. Так где же история убийства его семьи? Гомес её просто выдумал? Вполне возможно. По опыту Боба, преступники врали самозабвенно. Он открыл второе вложение. Список дел об убийствах с несколькими жертвами. Он уходил дальше в прошлое, чем 1990 год, с которого Боб начал собственный поиск. Он открывал дела одно за другим. Судя по всему, убийства, где жертв было больше одной-двух, случались раз или два в год. Он поднёс чашку ко рту, потом дёрнулся и пролил горячий кофе себе на колени. Почти не заметил. Взгляд приковало дело 1986 года. Три жертвы. Опять мать и двое детей. Женщину звали Моника. Но смотрел он на фамилию.