Миннесота. Час волка

Кей снова потеряла из виду спину бегущего впереди, но услышала треск. Так человек прыгает на деревянный забор. Выскочила из-за угла, увидела — точно, участок обнесён забором из досок — и мельком заметила руки, исчезнувшие по ту сторону. Подгадала шаг и прыгнула. Зацепилась кончиками пальцев за верхний край, попыталась подтянуться, но сорвалась и упала. Пока поднималась, чуть поодаль снова затрещало. Другой забор. Ругань. Должно быть, повыше. Подбежал Олав Хансон с перекошенным лицом.

— Через следующий он не может перелезть, — сказала Кей. — Если переберёмся через этот, он наш! Подсади меня.

— Мне проще его взять, — сказал Хансон. Убрал пистолет в наплечную кобуру, примерил к забору свои шесть футов четыре дюйма, ухватился за верх и попытался подпрыгнуть. Едва оторвался от земли. Со стоном боли осел на доски.

— Чёртово колено, — прошипел он сквозь зубы. В голосе было столько отчаяния, что Кей на миг его почти пожалела. Заметила у стены дома хлипкий фруктовый ящик, вытряхнула из него цветочные горшки и поставила к забору на торец.

— Я сам! — сказал Хансон. Оттолкнул Кей и встал на ящик. Оказался так высоко, что, поняла Кей, уже видел, что за забором. Вдруг ящик затрещал и зашатался.

— Держи! — крикнул Хансон Кей, вытаскивая пистолет.

— Держу, да перелезай ты уже, чёрт возьми!

— Не шатай! У него пистолет!

Кей пригнулась и навалилась на ящик. Тут Хансон быстро выстрелил три раза подряд.

— Не стреляйте! — донеслось с той стороны. — Ради бога, не стреляйте!

Кей отступила и пнула ящик. Он опрокинулся, а вместе с ним и Хансон.

— Какого хрена? — прорычал он, лёжа на земле.

Кей поставила ящик и забралась на него. По ту сторону был двор, зажатый со всех сторон. Она ухватилась за верх забора, перебросила тело и приземлилась на четвереньки, как кошка. Достала пистолет, дважды крикнула: «Полиция!» — и пошла к дрожащему мужчине, который сжался у деревянного забора прямо под граффити «Чёрные волки». Обеими руками он прикрывал голову.

— Полиция! — повторила Кей, держа его на мушке. — Руки покажи! Живо!

Мужчина поднял руки над головой, словно в молитве, но голову по-прежнему вжимал в плечи.

— Покажи лицо! — Кей остановилась в шести футах от него: достаточно далеко, чтобы успеть выстрелить, если он нападёт, и достаточно близко, чтобы наверняка не промахнуться.

Мужчина поднял голову. По щекам текли слёзы.

— Пожалуйста! — всхлипнул он. — Смилуйтесь, и Господь смилуется над вами!

Кей смотрела на него. Узнала сразу, хотя видела это лицо только по телевизору и на снимках. Тихо выругалась, достала телефон и набрала номер, который ей дали в полицейской машине. Ответили сразу:

— Фортуне.

— Майерс. Ты ещё контролируешь зал?

— Ага.

— Хорошо. Никого не выпускай, понял?

— Не взяли его?

— Взяли. — Она набрала воздуха. — Только это не он.

— Не Гомес?

— Нет, это… — Она снова посмотрела на лицо. Белый мужчина за пятьдесят, мальчишеский чуб, большие очки, какой-то блестящий костюм. Не то чтобы она часто смотрела телепроповедников, но это лицо было почти так же известно, как лицо Джима Бейккера12. — Другой. Сейчас вернёмся.

Она присела перед мужчиной на корточки.

— Если обыщу вас, найду оружие?

Мужчина покачал головой.

— Верю, — сказала она. — Но неподчинение приказу полиции во время рейда на незаконный киносеанс — уголовное преступление. Вы ведь это знаете? Или не знаете, пастор?

Кадык мужчины заходил вверх-вниз, на лице был ужас. Но стоило ему открыть рот, слова полились потоком.

— Все мы грешники, сестра. Но Иисус Христос, Господь наш, даровал нашим сердцам силу и милосердие, чтобы прощать. Я послан на землю творить дело Божье. Как Иисус Христос, Спаситель наш, я иду к грешникам туда, где они грешат. — Тот же елейный, нараспев, почти гипнотический голос, который так претил ей с телеэкрана. — Но мы знаем: не все поймут и постигнут это. Поэтому умоляю вас отпустить меня и не упоминать моё имя в… э… средствах массовой информации, чтобы я мог продолжить служение Богу. И сегодня вечером я вспомню имена вас обоих, добрых граждан, в молитвах и беседах с Господом нашим. И Он отворит вам врата рая.

— Спасибо, но я неверующая, пастор.

— Н-неверующая? Понимаю. А как насчёт более ощутимого вклада в вашу работу? У нашей церкви есть средства.

Кей посмотрела на пулевые отверстия в деревянном заборе, в нескольких дюймах над тем местом, где сейчас скорчился пастор.

— Предлагаю взаимовыгодное соглашение, — сказала она. — Вы никому не рассказываете, как мы пару раз выстрелили в беглеца, которого имели основания считать вооружённым, а мы молчим о том, что застали вас в кинотеатре для дрочеров. Как вам?

Телепроповедник ей подмигнул. Видно было: его внутренний калькулятор уже оценил предложение.

— По рукам, — сказал он и протянул правую руку.

Кей поморщилась. Догадавшись, какие образы невольно мелькнули у неё в голове, он убрал правую руку и протянул левую. Она взяла её и рывком поставила мужчину на ноги.

Кей и Олав Хансон стояли перед «Риальто» и смотрели, как проповедник уезжает в такси.

— Он был безоружен, — сказала Кей.

— Да? — сказал Хансон. — Он что-то на меня направил, но солнце било в глаза. В любом случае это были предупредительные выстрелы.

Кей вспомнила отверстия в заборе. Но сейчас было не время спорить: есть дела поважнее. Вернувшись в кинотеатр, она увидела Фортуне перед экраном. Заметив её, он убрал указательный палец от наушника.

— В видеоцентре не нашли ни одной записи с камер, на которой был бы Гомес после того, как вошёл сюда.

— Хорошо, — сказала Кей. Окинула взглядом ряды кресел. Пятнадцать-двадцать мужчин, все сидели так, чтобы расстояние между ними было как можно больше. Она слышала, что мужчины автоматически рассаживаются так за покерным столом и встают у писсуара. — Все на тех же местах?

— Ага, — сказал Фортуне.

Зрители — все до одного мужчины — смотрели в пол, в стены, в телефоны и на часы. Лишь один встретился с ней взглядом: крупный чернокожий во втором ряду сзади, в красном котелке, улыбался, словно ему было весело. Может, стереотип, но первая мысль у неё была: сутенёр. Кей поднялась к последнему ряду, где сидел худощавый белый мужчина в кепке. Похож на семьянина. Ещё один стереотип, подумала она.

— Простите, сэр, вы не видели, чтобы кто-нибудь вошёл перед нами? Я имею в виду максимум за пять минут до нас.

— Нет, — сказал он. — Никого.

— Если бы кто-то вошёл, вы бы увидели, верно? — Она кивнула на дверь в фойе.

— Верно, — сказал мужчина. Он казался скорее любопытствующим, чем встревоженным, словно по-прежнему оставался зрителем. Кем, собственно, и был. Кей подумала: что заставляет мужчин вот так собираться вместе — и всё-таки не вместе?

— Что у вас там? — спросила она, указав на бумажный пакет на соседнем кресле.

— У дочери сегодня день рождения. — Мужчина улыбнулся и поднял пакет. Кей узнала эмблему магазина игрушек: мальчик с грибом вместо шляпы. — Хочет платье принцессы от «Марлин», в котором становишься невидимой для взрослых.

Кей смотрела на пакет. Она снова была в Энглвуде. Её двенадцатый день рождения, отец стоит на коленях у подножия ступенек, ведущих на улицу. Безумный взгляд, сильная ломка. Говорит, что приготовил ей подарок и она должна пойти с ним туда, где он его спрятал. Показывает на машину, ждущую через дорогу. Она видит сидящего в ней мужчину. И делает то, что умеет лучше всего: бежит. Иногда Кей гадала, переставала ли она вообще когда-нибудь бежать.

— Тогда с днём рождения, — сказала Кей. Потом откашлялась и крикнула Фортуне: — Всё, можно отпускать!