Миннесота. Час волка

31Великий уравнитель, октябрь 2016

Боб снял всю одежду и сидел на диване с «Радикой 20Q» в руках. Когда он купил её Фрэнки, Элис сказала, что она ещё мала для такой игры, но Фрэнки обожала, когда папа предлагал ей что-нибудь загадать и совсем чуть-чуть помогал отвечать на вопросы. Он смотрел телевизор: старый чёрно-белый фильм на канале, который, как уверяла реклама, показывал одну только классику. Английские аристократы гнали одинокую лису по холмам и долинам. Боб заметил, что в телефоне его ждут сообщения, но сил проверить их не было. Где-то снаружи полицейская сирена смешалась со звуками охотничьих рогов из фильма, который, кажется, был о человеке со списком тех, кого он собирался убить. Боб закрыл глаза, и пришли вопросы.

Был ли такой список у Томаса Гомеса?

Сколько в нём имён?

Кто может стать следующим?

Сирены приближались. Там, снаружи, охота на лису была в самом разгаре. Он представил, как Томас Гомес, хромая, добирается до какого-нибудь укрытия. Человек, которого гонят горе, потеря семьи, ненависть к обществу, в котором пятнадцатилетние могут покупать оружие и стрелять в маленькую девочку в инвалидной коляске. Он вспомнил слова Кей о пистолете под маминой подушкой. Великий уравнитель. Свобода. И снова пришла всё та же бесполезная мысль: если бы они с Элис и Фрэнки переехали к северу от границы, статистическая вероятность того, что Фрэнки окажется среди тех сотен детей, которые ежегодно гибнут от несчастных случаев с оружием, была бы во много раз меньше.

Злило ли это его? Конечно. От одной мысли голова закипала. Но ненавидел ли он так, как явно ненавидел Томас Гомес?

Он не знал. Знал только, что вдруг возник ещё один вопрос:

Насколько сильно он на самом деле хочет остановить крестовый поход Томаса Гомеса?

На экране лиса пересекла поле и скрылась в роще. О чём она думала? Куда бежала? Был ли у неё план?

Боб посмотрел на «Радику 20Q». Безжизненная, молчаливая: батарейки сели.

Олав Хансон лежал в постели и смотрел в потолок.

Слушал храп жены рядом. Прислушивался к телефону, словно тот мог зазвонить, хотя он его выключил. Выключил после третьего звонка, когда вернулся из «Трек-Плаза». Три разных номера, все незнакомые. Нетрудно догадаться, кто звонил: Даймен, по прозвищу Человек-смерть. Наверняка видел новости и знал, что Лобо по-прежнему на свободе. Олав не отвечал. Что он мог сказать? Что почти сумел убрать Лобо? Что попробует ещё раз на следующем перекрёстке? Даймен редко давал второй шанс и никогда — третий. Иначе говоря, когда он в следующий раз заговорит с Дайменом, лучше бы Лобо уже не было в живых.

Олав проваливался в сон, когда что-то услышал. Гостиная примыкала к спальне, и звук, кажется, донёсся оттуда. Скользкий, маслянистый щелчок. Он сразу понял, что это. Барабан револьвера встал на место. Понял, потому что у самого был револьвер, а этот звук ни с чем не спутаешь. Олав потянулся за пистолетом под подушкой, выскользнул из постели и подкрался к двери спальни.

Прислушался.

Ничего.

Заглянул в замочную скважину. Было два варианта. Осторожно и бесшумно толкнуть дверь и посмотреть, что произойдёт. Или распахнуть её пинком, нырнуть внутрь и действовать по обстоятельствам. Он сглотнул. Попытался унять пульс. И выбрал первый вариант.

Дверь плавно открылась, и он заглянул в гостиную.

Никого.

Но запах он узнал. И в свете уличного фонаря увидел, как дым поднимался над спинкой кресла, повёрнутого к нему спинкой.

— Шон? — тихо сказал он.

Из-за кресла высунулась голова и повернулась к нему. Густая шевелюра, широкая ухмылка, толстая самокрутка в губах.

— Да, отец?

Это «отец». У сына оно всегда каким-то образом звучало как насмешка.

— Не слышал, как ты вернулся домой, — сказал Олав, пряча пистолет за спиной и одновременно закрывая дверь спальни.

— Во-первых, это не мой дом. Во-вторых, я и не хотел, чтобы ты услышал, потому что собирался украсть вот это. — Шон помахал револьвером. Должно быть, знал, что Олав держит его в ящике письменного стола. — Как думаешь, сколько мне за него дадут в Филлипсе, отец?

— Потише, Шон, она спит. Чего ты хочешь?

— Чего я хочу сейчас или чего хочу на самом деле?

— Шон…

— На самом деле я хочу обдолбаться так, чтобы просто исчезнуть. На самом деле хочу стать полной твоей противоположностью. И на самом деле хочу, чтобы ты вышвырнул эту суку вон из дома, который когда-то был моим. А сейчас я хочу… — Он глубоко, с бульканьем затянулся, три долгие секунды держал дым в лёгких и выдохнул. — …продать тебе этот револьвер за сто долларов наличными. В руки.

Олав Хансон никогда не видел причин жалеть о собственном рождении: всё равно ничего тут не поделаешь. Но иногда ему приходило в голову, что рождение парня в этом кресле он мог бы предотвратить.

Моё дыхание превращалось в морозный пар, пока я смотрел ролик на YouTube в телефоне. Он шёл под сюжетом об убийстве Коди Карлстада. Репортёрша входила в бар, который — если только я не ошибся в карте, которую изучал, — находился по другую сторону надземного перехода, прямо напротив туалета, которым я воспользовался. Она объясняла ведущему, что полиция не подпускает их ближе к месту, где идёт операция по задержанию подозреваемого Томаса Гомеса, но она только что видела, как в этот бар вошёл человек с удостоверением полиции Миннеаполиса. Потом повернулась к мужчине в броском, горчичного цвета пальто и спросила, что происходит, приподняв его бейдж на груди и прочитав: «…детектив Боб Оз». Оз был явно пьян и не понимал, что у него берут интервью. Он рассказывал, как его бросили и отстранили от службы, как он теперь спит с кем попало и пьёт, а закончил словами: «А ты как, Голубоглазая богиня?»

Я выключил телефон. Посмотрел на рыбку, плававшую в круглом аквариуме на верстаке передо мной. Потом перевёл взгляд на тебя. Ты сидел голый в металлическом кресле. Ремни стягивали тебе грудь, шею и лоб. Руки были привязаны к подлокотникам, ноги — к ножкам кресла. Ты сидел здесь уже три недели, и кожу и волосы покрывал белый иней. Из-под ремня на груди едва виднелась татуировка: автомат «узи» в обрамлении сердца. Из этого оружия ты стрелял в «МакСмерть»11. Монику и Сэма убили другие пули, но Анну на шестом году жизни забрали пули из твоего «узи». Когда я заманил тебя сюда, ты меня даже не узнал: прошло столько лет. Да и тот вечер в «МакСмерть», наверное, запомнился тебе не так хорошо, как мне. Я показал тебе, что здесь есть, показал то, ради чего ты пришёл, предложил кофе и только потом, когда подмешанный в кофе препарат перестал действовать и ты очнулся в этом кресле, открыл, кто я. И что собираюсь с тобой делать. Говорят, у психопатов болевой порог и порог страха выше, чем у других людей. Вполне возможно: страх в твоих глазах появился только тогда, когда я надел резиновые перчатки и противошумные наушники, достал замораживающий спрей и нож. Тут тебе захотелось поговорить, объяснить, что всё вышло случайно. Что ты на самом деле хотел сдаться полиции. Но детектив, который вёл дело, высокий блондин по кличке Молочник, был в кармане у Даймена и позаботился о том, чтобы всё выглядело делом рук другой банды. Прозрачная ложь отчаявшегося человека. Я ввёл иглу тебе в ухо, скорее всего проткнув барабанную перепонку, и сказал, что следующим будет второе, если ты продолжишь врать. Ты клялся, что не врёшь, что Даймен и Молочник угрожали убить тебя, если заговоришь с полицией. Я проткнул тебе и второе ухо, но ты всё повторял и повторял, словно это признание было твоим спасательным кругом. Я тебе поверил. Высокий блондин. Кто же ещё, как не детектив Олав Хансон, который утешал меня, записав мои показания, обещал поймать тех, кто убил мою семью. Я спросил, где Даймен, а когда ты ответил, переспросил: не шутишь ли? Я знал, что это за место, но ты сказал, что всё правда, что он обожает такое, подсел на это так же, как его покупатели на крэк. Я думал об этом, начиная делать разрезы у тебя под мышками. Ты стиснул зубы и не издал ни звука. Только когда я принялся резать тебе шею, ты не выдержал. Но, начав кричать, замолкал лишь на те короткие промежутки, когда терял сознание. В последние минуты жизни ты только всхлипывал. Тихие всхлипы человека, который знает, что поздно, что он уже мёртв.