Миннесота. Час волка

Боб стоял и сглатывал. Смотрел в глаза зайца. Нет, они не обязаны об этом говорить. До сих пор ведь неплохо получалось? Не говорить? Просто ждать, пока рана затянется, и опрокидывать стакан крепкого, когда боль становится нестерпимой или не получается прогнать мысли. Глаза у неё были карие. Карамельные, говорила Элис. Ему больше нравилось — янтарные.

— Мы потеряли дочь, — сказал Боб. — Фрэнки. Ей было три года.

Лунде перестал работать. Быстро потёр руки и опустил их вдоль тела. Он посмотрел на Боба открыто, беззащитно, прямо. Во взгляде не было просьбы о чём-то ещё, о дальнейших объяснениях. И Майк Лунде ничего не сказал, словно понимал: никакие слова, добавленные к уже сказанным, не придадут им смысла. Дочь. Потеряли. Три года.

— Она нашла мой табельный пистолет в ящике у нас в спальне, — сказал Боб. — Играла с ним. Элис была дома и услышала выстрел. Через час наша дочь умерла в больнице.

Боб подбирал слова так же, как всегда, когда обстоятельства вынуждали его объяснять, что произошло. Формула, которую он выучил наизусть. Со временем он научился произносить её почти без изменений. Иногда, например когда давал показания полиции, добавлял подробности, сам сообщал факты. Например, что держал пистолет и патроны под рукой, в ящике прикроватной тумбочки, потому что незадолго до этого в районе случились два ночных ограбления со взломом. Но ни слова о своих чувствах или о самой Фрэнки. Это всё равно что открыть шлюзы. Он знал, что не выдержит. И всё же, даже стоя здесь и произнося заученные фразы, чувствовал напор.

— Мне так жаль, Боб, — сказал Майк.

Боб видел, что он говорит искренне. В его глазах было сочувствие, немая боль, как эхо собственной боли Боба. Оставалось только удивляться, как произвольно распределено между людьми умение сочувствовать.

— Элис психолог, она уговорила меня походить к разным специалистам по работе с горем. Все говорили одно: опыт показывает, что такое горе часто приводит к разводу. Что важно давать друг другу пространство и не искать виноватого. Для Элис всё это, конечно, было не ново. Она объяснила мне, как действуют эти механизмы, подробно описала, что обычно происходит с молодой парой, потерявшей единственного ребёнка. Мы знали. И всё равно не смогли ничего предотвратить. Изнеможение. Апатия. Молчание. Вспышки ярости, когда одному кажется, что другой его обвиняет. Потому что чувствуешь свою вину. Ненависть к другому, потому что считаешь: он тоже виноват. Алкоголь. Отторжение. Мы совсем забыли, что любим друг друга. Тащились с этим жерновом горя на шее, который тянул обоих на дно. Один вид другого за завтраком напоминал о случившемся. Ни один не давал другому забыть, потому что забыть, уйти от боли, которую испытывает другой, — это предательство. Пока в конце концов мы больше не смогли это выносить.

— Значит, дело было не в том, что она нашла другого?

— И в этом тоже. Но… сначала она меня выгнала.

— Ты уверен?

— В чём?

— Что она тебя выгнала?

— А почему я должен сомневаться?

Майк пожал плечами.

Боб почувствовал во рту металлический привкус крови: он даже не заметил, как прикусил язык.

— Может, она и не говорила ничего прямым текстом, но она просто устроила мне бойкот. Не разговаривала со мной, не прикасалась ко мне. Ну я и сделал выводы. Собрал сумку и ушёл.

— Так значит, ушел ты?

— Что? Нет.

— Как это нет?

— Нет! Она могла бы позвонить и попросить меня вернуться. Но она этого не сделала.

— Понятно.

— Ладно, звонила. Два раза. Максимум. Сразу после. Но у меня тогда в жизни был полный хаос, и я… Наверное, мне это было нужно. Когда я начал приходить в себя и вспоминать, сколько у нас было хорошего, я с ней связался. А она сказала, что встретила этого типа, Стэна. Стэн-Чувак. Всего-то несколько месяцев прошло, заметь. Так что… — Боб нащупал ранку на языке и сильно прижал её к зубам с внутренней стороны. — …по-моему, последнее слово осталось за ней.

— Этот Стэн…

— Работает с Элис. Психолог. Я поговорил с одним тамошним знакомым, и тот сказал, что Стэн давно на неё заглядывался. Наверное, просто ждал своего часа. Называет себя исследователем, но я посмотрел пару его статей. Не впечатлило.

— А как ты думаешь, они любят друг друга?

— Любят? — Боб выплюнул это слово, словно ругательство. Но шума в голове не возникло. Вместо этого он задумался и обнаружил: если зажать ранку на языке между зубами и сильно стиснуть, от боли на глаза наворачиваются слёзы. — Может быть. Наверное. Да, скорее всего, любят.

— Тогда почему ты так на неё злишься? Ты сам ушёл. И, полагаю, после этого не особенно хранил целомудрие.

— Не особенно, да.

— Может, ты злишься не потому, что она встретила другого, а потому, что она счастлива. После смерти дочери ты считаешь, что она не имеет на это права.

— Думаешь?

— Вообще-то это не моё дело, Боб, но ты сам всё объяснил. Что вас связывал этот жернов и ни один не мог смириться с тем, что другой сумеет освободиться.

Боб продолжал думать. Не то чтобы ему самому не приходили в голову подобные мысли, но вслух он услышал их впервые.

— Ты ведь постоянно разговариваешь с людьми, потерявшими тех, кого любили, — сказал Боб. — Скажи, мы все сумасшедшие?

Майк Лунде выпрямился и снял перчатки.

— Да это касается не только тех, кто потерял кого-то любимого.

— Не только?

— Оглянись вокруг, — сказал Майк, снимая фартук. — Безумие — норма.

Боб кивнул.

— Аминь.

— На сегодня я закончил. Где ты живёшь?

— В Филлипсе.

— Могу подвезти.

Боб возражал, но Майк сказал, что Филлипс совсем рядом и ему всё равно почти по пути. Машиной оказался универсал шевроле-каприс 1995 года, с характерными боковыми панелями под дерево.

— Знаю, уродливый, — сказал Майк. — Но всё-таки не такой уродливый, как модель восемьдесят пятого года.

— Это та, будто у купе отрезали зад и приварили упаковочный ящик?

— Она самая!

Они ещё немного поговорили о машинах и о том, где живёт Майк: в Чанхассене, благополучном пригороде к юго-западу от города, где люди подстригают газоны, а осенью втыкают в землю термометры, чтобы знать, когда температура упадёт ниже семи градусов и трава перестанет расти. И о Принсе, музыканте, который умер несколько месяцев назад.

— Ты с ним встречался? — спросил Боб, пока Майк ехал по ночным тихим улицам.

— Его редко видели. Жил по другим часам, чем большинство жителей Чанхассена. А «Пейсли-парк», где он жил и работал, походил на фабрику возле шоссе. Просто так поздороваться не зайдёшь. Я ходил на пару бесплатных концертов, которые он там устраивал для соседей, но поговорить с ним довелось только раз — на матче «Вайкингс».

— Ты разговаривал с Принсом?

— Нас обоих пригласил мой довольный клиент, у которого на стадионе своя ложа. Принс был вежлив, но немногословен. По-моему, застенчивый человек. Правда, рассказал, что держит голубей и что у него есть кот.

— И какой он был?

— Не знаю, Боб.

— Он казался… счастливым?

Майк задумался.

— Он казался одиноким. Ты поклонник?

Боб кивнул.

— Мы с Элис впервые поцеловались под «Purple Rain».

Майк помедлил.

— Не то чтобы это моё дело, Боб…

— Говори.

Снова эта полуулыбка.

— Если бы ты действительно мог вернуть Элис, ты уверен, что хочешь именно этого?

— О чём ты? Я только об этом и думаю.

— Понимаю. Но, как сказано в одной из басен Эзопа, бойся своих желаний. Ничего ведь не изменилось, Боб. Тот жернов никуда не делся.

— Да. Но он же не навсегда. — Боб посмотрел на Майка. — Правда?

Майк пожал плечами.

— Ты видел животных у меня в магазине. Они немного выцветают, но не исчезают. Спроси хоть у Томаса Гомеса. Иногда я думаю: а делаю ли я своим клиентам добро, превращая тех, кого они любили, в чучела? Моя работа — останавливать воспоминания, придавать им застывшую форму. Но что-то в этом есть нездоровое. Не двигаешься дальше. Я вижу это по клиентам: они сами застыли, сами превратились в чучела, понимаешь?