Страница 54 из 96
30Смертная казнь, октябрь 2016
— Значит, теперь он официально убийца, — сказал Майк Лунде, сокрушённо качая головой.
Они сидели в меньшей из двух мастерских. Боб пил крепкий чёрный кофе: Майк сказал, что ему это необходимо.
— Ага, — сказал Боб. Он развесил свою одежду сушиться и сидел в одолженных у Майка спортивных штанах и свитере. — Одно покушение на убийство, а теперь и настоящее убийство. Жертва — семьянин, который, насколько нам известно, и мухи не обидел. Гомесу повезло, что мы по эту сторону границы штата.
— Ты о смертной казни? — Майк стоял у верстака и работал скальпелем вокруг глаз лабрадора-ретривера.
— Ага. — Боб откинулся на спинку стула. Он уже начинал трезветь. И чувствовал себя вполне сносно. — А ты как к этому относишься? Нам тоже следовало бы казнить людей?
Майк замер со скальпелем в руке и задумчиво посмотрел в пространство.
— Сложный вопрос. Я против смертной казни, потому что считаю: общество должно вести людей по пути цивилизации, а это значит — не отнимать человеческую жизнь. И я где-то читал, что в долгосрочной перспективе убийств у нас совершается меньше. И в других штатах, где нет смертной казни, по-моему, тоже?
— Всё верно. Но?
— Ну, тот человек, которого казнили четыре или пять лет назад…
— Дональд Мёллер.
— Точно. Он ведь изнасиловал и убил девятилетнюю девочку?
— Ага. Она пошла в магазин за сахаром. Они собирались делать лимонад. Изнасиловал её и перерезал горло.
Боб увидел, как лицо таксидермиста снова исказилось от боли.
— Прости, Майк, может, у тебя самого дети.
— Ничего. В том-то и дело. Будь это мой ребёнок, как бы я тогда относился к смертной казни?
— Как Томас Гомес, — сказал Боб.
Майк недоумённо посмотрел на него.
— Коди Карлстад, которого застрелили сегодня вечером, был страстным сторонником права на оружие. Они считают, что борются за принцип свободы. По их мнению, это важнее того факта, что оружие уносит больше невинных жизней, чем спасает. В суде это назвали бы пособничеством убийству.
— То есть ты считаешь…
— Да, я считаю, что Томас Гомес ввёл смертную казнь и назначил себя судьёй, присяжными и палачом.
Майк кивнул, но ничего не сказал.
Боб подошёл к кофеварке, налил себе ещё чашку, снова сел и молча смотрел, как Майк работает. Посмотрев на глаза собаки, он понял: Майк наконец нашёл нужную пару. И ему пришло в голову: может, бросить полицию и выучиться на таксидермиста? Делать чучела из того, что больше всего хочется сохранить в своей жизни. Из того, что любил.
— Майк?
— Да?
— У тебя бывали неприятности из-за женщин?
— Нет.
— Никогда?
— Нет. Вернее, да. Летом, когда мне было двадцать два.
— Значит, их у тебя было немного?
— Наверное.
— Сколько?
— Две.
— Две?
— Мы с женой начали встречаться в пятнадцать лет. А в двадцать два я влюбился в девушку из Сент-Пола, с Саммит-Хилл. Мы оба учились в Миннеаполисском колледже искусств и дизайна, на скульпторов. Я был застенчивый, но в этом вопросе придерживался твёрдых правил, поэтому сначала расстался с будущей женой, а потом уже пригласил ту девушку на свидание. Она согласилась, мы стали встречаться, и следующие два месяца я учился отличать влюблённость от любви. Думаю, она тоже поняла разницу, так что расстались мы без особых драм. И, к счастью, моя будущая жена согласилась принять меня обратно.
— И это все твои неприятности с женщинами за всю жизнь?
— А та девушка была всего второй.
Они рассмеялись.
— А ты у жены, надо полагать, единственный?
— Нет, — сказал Майк. — У неё был ещё один. По крайней мере, я знаю об одном. Ей тогда было, кажется, двадцать пять. Норвежский писатель: она познакомилась с ним, когда он выступал в публичной библиотеке Хосмер. Знаешь, та маленькая старая библиотека в Паудерхорне. Втрескалась в него по уши. Говорит, потому что он читал им по-норвежски: в нас, мол, живёт скрытая тоска по родному языку предков.
— Она сама рассказала или ты узнал?
— Сама рассказала.
— И как ты отреагировал?
— Записался на курсы норвежского.
Боб рассмеялся, а Майк театрально поднял руку и продекламировал:
— Вудан-сто-деттиль-по-сетерен-ида?
— Что это значит?
— Как сегодня дела на хуторе?
— И помогло?
— Ещё как. По-моему, наш первенец появился на свет благодаря этой фразе. Правда, подозреваю, она подумала, что это значит совсем другое.
Оба рассмеялись.
— Как бы там ни было, ты за неё боролся, Майк.
Лунде пожал плечами.
— Боролся, боролся… Через какое-то время мы поняли: нам обоим повезло, с первого раза попали в яблочко. Мы созданы друг для друга.
— Счастливый ты человек.
— Уж я-то знаю. А ты?
— Я?
— Когда мужчина спрашивает другого мужчину, бывали ли у того неприятности с женщинами, обычно это значит, что у него самого неприятности с женщиной.
— О каких неприятностях ты говоришь?
— Откуда мне знать? — сказал Майк, расчёсывая и подравнивая ножницами шерсть на собачьем хвосте. — Но, может, они связаны с одиночеством у тебя в глазах. Как её зовут?
Боб опустил голову. Может, зря он так быстро протрезвел.
— Элис, — сказал он.
— Что случилось?
— То же, что у тебя. Встретила другого.
— И ты остался один?
Боб поднялся и подошёл к белому зайцу, словно застывшему в прыжке. Осторожно погладил мех.
— Пока я с ней не познакомился, я не знал, что такое одиночество. Или просто заглушал его другими женщинами. Она раскрыла меня, как моллюска, и я обнаружил, что внутри живёт другой Боб: чувствительный, нежный парень, который умеет любить, плакать, просить о помощи… Ну, всё такое.
— Всё такое, — повторил Майк с лёгкой улыбкой, не отрываясь от работы.
Боб коснулся заячьего носа кончиками двух пальцев.
— Но когда она ушла, оказалось, что моё противоядие от одиночества больше не действует. Женщины. Случайный секс. Алкоголь. Работа. Я пытаюсь, и какое-то время помогает, но я знаю: надолго этого не хватит. Я как тот раскрытый моллюск, у которого больше нет замыкающей мышцы. Стою раскрывшись, беззащитный, а внутри всё сохнет, и с каждым днём от меня всё хуже пахнет.
Боб даже немного удивился, что нос зайца не холодный и не влажный: настолько живым тот казался. Вокруг круглых зрачков глаза были карие, по краям переходили в чёрный. Но Боб смотрел на радужку у самого зрачка, где карий цвет был светлее, как янтарь. Как глаза Фрэнки.
— Утешает только то, что со временем перестаёшь чувствовать, — сказал Боб. — Становится плевать. Самоуважение уже не кажется таким уж чертовски важным. И чужое уважение тоже. Вообще ничего не кажется важным. Ничего не имеет значения.
— Кроме работы?
— Даже работа.
— Но, судя по всему, ты работаешь день и ночь.
— Только потому, что хочу сам взять Томаса Гомеса. Чтобы не Олав Хансон и не кто-нибудь из этих идиотов.
— Поэтому ты никому из них не рассказал о таксидермисте, у которого Томаса Гомеса ждёт заказ, готовый к выдаче? — Майк Лунде не поднимал глаз от работы, но на лице у него была всё та же лёгкая улыбка. Бобу вспомнилось, как выглядел отец после того инсульта. — Честно говоря, я всё гадал, почему из полицейских общаюсь только с тобой.
— Ну, — вздохнул Боб, — теперь знаешь.
— Спасибо за откровенность, Боб. А насчёт другого тоже скажешь правду?
— Другого?
— Почему вы с Элис расстались.
— Я же сказал. Она встретила другого.
— А до этого. Почему у вас всё развалилось.
— И почему же?
— Не знаю. Может, в этом и есть настоящая причина твоего одиночества. Но, конечно, мы не обязаны об этом говорить.