Страница 4 из 96
Я почувствовал, как меня начинает трясти, как подкатывает тошнота, заставил себя думать о Монике и детях. Думать о них изо всех сил, пока перезаряжал винтовку. Прицелился. Глаз к оптике. Увидел, как он лежит неподвижно, и подумал, какие у него дорогие туфли. Что полиция здесь, в Джордане, появится нескоро, и за это время кто-нибудь, может, стянет эти туфли. Что-то попало в глаз, пришлось моргнуть. Когда снова посмотрел вниз, увидел, что туфли двигаются. Кто-то в тёмном подъезде затаскивал его внутрь, в укрытие. Я уже собирался нажать на спуск снова, но мысль о том, чтобы выстрелить в соседа, который просто делал то, что должен делать любой порядочный человек, заставила меня на мгновение замереть. А когда я всё-таки решил стрелять — потому что никто, абсолютно никто, не бывает совсем без вины, — дверь уже захлопнулась.
Я поднялся, и пришлось опереться на кухонную стойку — нога занемела. Завернул винтовку в пузырчатую плёнку. Протёр стойку, подлокотник дивана, спинку стула. Потом зашёл в ванную и переоделся. Выщипнул непослушный волосок из брови, зажал между пальцами, положил на язык и проглотил. Он застрял в горле, будто не хотел идти дальше. Надел очки, застегнул толстовку. Закинул на плечи рюкзак со всем барахлом, схватил горшок с юккой, бросил последний взгляд на квартиру и вышел.
Поднялся по лестнице на два этажа к миссис Уайт. Постучал. Услышал шарканье тапочек. Они остановились, всё стихло. Наверное, смотрела на меня в глазок. Потом дверь открылась. Я никогда не спрашивал, конечно, но миссис Уайт было не меньше восьмидесяти. Милая седоволосая чернокожая старушка, от которой пахло чем-то средним между абрикосовым вареньем и мёдом.
— Томас, — сказала она. — Ну надо же, сколько времени прошло. Ты тоже слышал этот хлопок?
Я молча протянул ей юкку.
— Мне? — Она улыбнулась с лёгким удивлением.
Я кивнул.
Она склонила голову набок.
— Что-то не так, Томас? Ты как… неживой. Это из-за кота? Ты по нему скучаешь, правда? Он сказал, когда закончит? Знаешь, надо быть терпеливым.
Я снова кивнул. Потом развернулся и пошёл. Услышал, что она не закрыла дверь, а стояла и смотрела мне вслед. Что-то у неё на уме. Может, думала, может, чуяла нутром, что видит меня в последний раз.
Лифт повёз меня вниз, вниз, вниз.
На улице воздух был чистый, утренняя дымка рассеивалась. Сегодня солнце должно было победить. Я шёл ровным шагом в сторону центра.
Сорок минут пути.
Центр Миннеаполиса всегда напоминал мне детройтские автомобили восьмидесятых — застрявшие где-то между прошлым и будущим. Всё чистое, аккуратное, консервативное и скучное, практичное и пресное. Есть небоскрёбы и мосты, но нет Эмпайр-стейт-билдинга и нет Золотых ворот, и если спросить человека из Лондона, Парижа или Нью-Йорка, что приходит ему в голову при слове «Миннеаполис», он, скорее всего, скажет: озёра и леса. Ну, если знает чуть больше, то, может, вспомнит, что здесь крупнейшая в США сеть соединённых между собой крытых надземных переходов. По дороге к перекрёстку Николлет-молл и Девятой улицы я прошёл под одним из них — стеклянно-металлическим мостом, соединяющим торговые центры и офисные комплексы, местом, где люди прячутся, когда зимой температура опускается почти до минус двадцати, а летом переваливает за тридцать.
Я зашёл в маленький зоомагазин. Продавец был занят покупателем. Тот, похоже, хотел клетку побольше для своего кролика. Иногда услышишь что-нибудь — и снова начинаешь верить в людей. Я стоял перед одним из аквариумов, и когда продавец подошёл, ткнул пальцем в маленькую рыбку, плававшую внутри, и сказал: вот эту.
— Карликовый иглобрюх, — произнёс он, вылавливая зелёную рыбку сачком. — Для аквариума хороша, но новичку с ней трудно. Качество воды должно быть всегда безупречным.
— Знаю, — сказал я.
Он опустил её в пакет с водой и завязал.
— Смотри, чтобы кот не съел. И сам не ешь. Она в сто раз ядовитее, чем…
— Знаю. Наличные берёте?
Потом я снова оказался на улице.
Чёрно-белая машина медленно ехала мне навстречу. На двери — эмблема полиции Миннеаполиса и девиз: Защищать с мужеством, служить с состраданием. Может, у полицейских за затемнёнными стёклами что-то щёлкнуло, когда они меня увидели. Но останавливать не стали. После всей критики в прессе за то, что людей останавливали и обыскивали без причины, да ещё выбирая по цвету кожи, руководство полиции объявило, что правила меняются: одного чутья теперь недостаточно, чтобы остановить такого, как я.
Машина проехала, но я знал: они меня видели. Так же, как знал, что я попал в объективы всех камер наблюдения вдоль Николлет-молл и Девятой — здесь их больше, чем где бы то ни было в городе.
И ещё одно я знал.
Я знал, что я мёртв.