Миннесота. Час волка

18Молочник, октябрь 2016

Олав Хансон отвёл удилище в сторону, против течения. Всматривался в ночную тьму, которая опускалась на Миссисипи, а уж потом забирала себе остальной город. Порой даже казалось, что тьма поднимается из Миссисипи, а не наоборот. Потому что тьмы в этой реке было предостаточно. Всякой грязи и чертовщины, которую люди сбрасывали в воду в надежде, что река унесёт всё это подальше от них. А если оно где-нибудь и всплывёт, разбираться придётся уже кому-то другому. Хансон перенёс вес с больного колена. Прислушался к успокаивающему шороху машин на автостраде за рекой. Теперь он всё чаще спускался сюда по вечерам, продолжал удить, когда остальные давно уже расходились. Окунь хорошо брал и после наступления темноты, и, конечно, иногда Хансон приносил домой пару рыбёшек; но главным образом затем, чтобы показать Вайолет: он действительно был на рыбалке, а не сидел в каком-нибудь баре с Джо Кьосом. Здесь можно было подумать. Передохнуть от её вечного нытья: «мальчик», двадцатисемилетний сын от предыдущего брака, всё ещё держит у себя ключи от дома, приходит и уходит когда вздумается, часто среди ночи, обычно под кайфом. Она жаловалась, что форд-мустанг почти её ровесник, что кухне и ванной нужен ремонт, что она вообще-то надеялась хоть на какое-то улучшение жизни, а не на сползание назад. То ли он с возрастом стал скупым, то ли денег у него теперь меньше, чем в девяностые, когда они познакомились. И она была права. Только причины не знала.

Стоя у реки, Олав Хансон думал о многом. Лишь нескольких мыслей следовало избегать. О прошлом. Поэтому он думал о будущем. О том, что через пару лет сможет уйти на пенсию. Снова стать свободным человеком. Удить рыбу. Вернуть Шона на верный путь. Он ещё…

На мелком речном песке за спиной что-то заскребло, и он инстинктивно обернулся. Замер, вглядываясь в деревья на крутом склоне.

— Кто здесь? — крикнул он.

Чуть ли не полжизни он провёл настороже и до конца расслабиться так и не научился. Столько сил впустую, а рука всё равно сама потянулась к наплечной кобуре с зиг-зауэром P320, который он всегда носил при себе. Тут луна выскользнула из-за облаков, осветила берег, и Олав увидел чёрную собаку. Подобрал камень, бросил в её сторону. Собака беззвучно исчезла среди деревьев. Хансон тихо выругался.

Смотал леску.

Зазвонил телефон.

Он велел Вайолет не звонить ему, когда его нет дома, но она была непредсказуема, как и Шон. Впрочем, номер оказался незнакомым.

— Да?

На том конце вдохнули и негромко произнесли:

— Молочник?

Олав Хансон почувствовал, как сердце остановилось в груди.

Тридцать лет.

А чтобы узнать голос, хватило секунды и одного слова.

Прежде чем ответить, пришлось облизать пересохший рот:

— Кто это?

— По голосу слышу, что ты меня узнал, Молочник. И что боишься. Хорошо. Значит, слушать будешь особенно внимательно. Один из моих парней говорит, ты ищешь Лобо.

Ч-что? Он попытался одновременно сглотнуть и заговорить, но вместо слова вышло только короткое „а?“.

— Лобо? Но Лобо ведь… исчез.

— Видимо, нет, — сказал голос. — Полиция Миннеаполиса его ищет. Подозревают в покушении на убийство. А это значит только одно: он малость растерял навыки. В общем, если Лобо и вправду снова объявился, ни тебе, ни мне не нужно, чтобы полиция его нашла. Нам не нужно, чтобы он сидел на допросе, где ему предложат сделку: расскажи всё, что знаешь. Обо мне. И о тебе, Молочник. Улавливаешь?

Олав улавливал. Он понял, что кошмар вернулся. Человек на самом верху, которого звали Даймен. И не только из-за бриллиантов в зубах.

— Ты хочешь, чтобы я…

— Да, Молочник. Я хочу, чтобы ты позаботился о том, чтобы до допроса Лобо не добрался.

Олав Хансон закрыл глаза. На заднем плане что-то слышалось. Женщина — нет, несколько женщин — стонали с преувеличенным восторгом и задыхались: «О-о, да, бля!..» Он никогда не спрашивал Дая, почему тот зовёт его Молочником. Может, потому, что Олав был бледным и светловолосым, или потому, что такие, как он, типичны для скандинавского крестьянства. Или потому, что он доил банду. А может, это была ирония: дать такое белоснежное прозвище продажному копу, который делал всё необходимое всякий раз, когда расследование очередного бандитского убийства начинало припекать Даймена и его людей. Много не требовалось. Он мог не передать сведения, полученные от свидетеля. Или выдумать что-нибудь, указывавшее на других преступников. Какая-нибудь улика могла погибнуть при обстоятельствах, смахивавших на несчастливую случайность. Нет, многого от него не требовалось. А платили хорошо. Очень хорошо. И всё-таки он завязал. Почему? Всё началось с тройного убийства тем вечером тридцать лет назад. Девочка в инвалидной коляске, мальчик и мать. Дело вёл не Олав, но ему удалось направить расследование по ложному следу, и да, после этого у него были проблемы со сном. Впрочем, не настолько серьёзные, чтобы он не продолжал ещё какое-то время помогать Даймену. Но потом он сам стал отцом. А начальник охраны Даймена, Лобо, принялся выкашивать бандитов, и Олав испугался, что его тоже затянет на дно. Надо было выбираться. Просыпаться от кошмара. И он выбрался, сумел оставить всё позади.

До этой минуты.

Потому что, когда Олав снова открыл глаза, кошмар не кончился.

— Ты ещё здесь, Молочник?

— Да, да, — сказал Олав.

— Понял, что надо делать?

Олав задумался. Его отбросило на тридцать лет назад, он снова начал думать, как тогда, и, когда открыл рот, слова прозвучали как старый, знакомый и милый сердцу припев:

— Конечно. Только надо обсудить цену.

Несколько мгновений слышались лишь однообразные женские стоны. Потом Дай расхохотался. Смеялся долго и громко.

— Неплохая попытка, Молочник. Но на этот раз, скажем так, ты делаешь это для себя. Потому что не хочешь в тюрьму. Особенно в такую, где сидят мои парни.

— Послушай… — начал Хансон, но связь оборвалась.

Он смотрел на Миссисипи. Река брала начало здесь, в Миннесоте, а вся дрянь плыла вниз по течению. С каждым штатом на её пути число убитых росло, пока эта кровавая вода не добиралась до моря, где вероятность закончить жизнь с пулей была втрое выше, чем здесь. Должно быть, поэтому там, внизу, и шансов уйти от наказания за убийство было больше. Луну закрыло облако, снова стало черным-черно, и на миг он почувствовал почти непреодолимое желание броситься в воду и просто плыть по течению. Но он этого не хотел. Он хотел выжить. Проклятый инстинкт самосохранения когда-нибудь его погубит — только не сейчас. Он разогнул больное колено. Он работал, надрывался, и по большей части работал честно. У него и прежде отнимали возможности, его и прежде обходили вниманием, жизнь несправедлива, смерть тоже.

Конечно. Только надо обсудить цену.

Слово в слово то же самое он сказал в первый раз, когда сделал свой выбор и выпустил джинна из бутылки. Он плюнул в сторону реки и проследил, как белый пенистый комок унесло во тьму. Что ж, ладно. Только на этот раз на дно пойдёт кто-то другой.