Миннесота. Час волка

12Хансон, октябрь 2016

Пожелав Кьосу спокойной ночи, Олав Хансон пересёк парковку. Посмотрел на часы — подарок из давно минувших времён. Уже жалел, что выпил три пива. Или четыре? Во-первых, был риск, что его остановят, и он знал: однажды попадётся какой-нибудь ретивый молодой полицейский, которому будет всё равно, что за рулём коллега. Подрастало новое поколение, не уважавшее старых правил. Во-вторых, Вайолет начнёт пилить. Женщины как собаки: чем мельче, тем больше шума. Впрочем, Вайолет и была одной из причин, по которым ему требовались эти несколько часов после работы наедине с собой — в баре или на берегу реки с удочкой. Как его угораздило с ней связаться? Разве он не должен был насторожиться, когда она прямо сказала, что Шона — взрослого сына Олава от первого брака — в её доме не будет? Она и слушать не пожелала объяснений, что у Шона есть определённые трудности. Поставила перед выбором: она или сын, без разговоров. Он выбрал. Неправильно. Как ошибался уже дважды, с двумя разными женщинами. На ходу Олав невольно рассмеялся. Неправильный выбор — разве не в этом вся его жизнь? С его стартовыми возможностями он к этому времени должен был владеть миром. Если бы не больное колено и неверный выбор, сделанный больше тридцати лет назад. Его так и не поймали, но слухи тогда ходили. Достаточные, чтобы когда подходила очередь повысить очередную пешку, его было удобно обойти.

Куда выгоднее, конечно, протолкнуть кого-нибудь вроде Кей Майерс. Женщина, чёрная, наверное, ещё и лесбиянка — начальство могло поставить галочки во всех графах разнообразия. Разнообразие, хрен там. То есть теперь белым гетеросексуальным мужчинам приходится вкалывать вдвое больше ради того же результата. Но Олав Хансон споткнулся не об это: подножку он поставил себе сам. И всё из-за одного мгновения слабости, одного-единственного неверного решения, принятого тридцать лет назад. Жалел ли он? Конечно, жалел, но когда уж выпустил джинна из бутылки… Да, он успел выйти прежде, чем поезд по-настоящему пошёл под откос. А потом бывали дни, когда он жалел и об этом. Жалел, что не пошёл ко дну с шиком. Вместо этого каждодневное сожаление, унижение подозрениями и горечь разъедали его, превращая былого исполина в человека, с которым даже такая карга, как его жена, считала возможным разговаривать свысока.

Олав достал ключи от «форда-мустанга». Найти машину они всё равно не помогут: она была такая старая, что и запирать, и заводить её приходилось ключом. Когда он её купил, расплатившись наличными, она была красавицей. В те времена он мог оплачивать ужины и отпуска, а Вайолет считала его чертовски славным парнем.

Между двумя машинами бесшумно возникла фигура.

Даймен.

Такова была первая мысль Олава при виде капюшона. Когда он ещё патрулировал улицы, капюшон сам по себе служил достаточным поводом остановить человека, и на удивление часто это заканчивалось находкой незаконного оружия, наркотиков или кого-нибудь из разыскиваемых. Только блеск ножа заставил Олава усомниться, что перед ним Даймен. А когда он услышал дрожащий голос, ошибка, к счастью для него, подтвердилась:

— Деньги давай!

Голос принадлежал мальчишке, а стоял тот так далеко, что, прежде чем пустить нож в ход, ему пришлось бы сделать минимум два шага. Даймен никогда не послал бы перепуганного дилетанта без пистолета.

— Спокойно, спокойно, сейчас достану бумажник, — сказал Олав и сунул руку под куртку. Парень не возражал. Олав выхватил из наплечной кобуры «зиг-зауэр P320» и направил на него.

— Не двигайся, а то убью, — произнёс он спокойно, но очень отчётливо. По его опыту, простое и точное слово «убью» действовало сильнее любого брутального «вышибу мозги» и прочих подобных эвфемизмов.

Фигура дёрнулась. Сработал механизм бегства — рефлекс борьбы уже отключился.

Но парень остался на месте. Победил третий вариант: замри.

Точно дилетант. Профессионал знал бы: вероятность, что кто-нибудь станет стрелять в спину убегающему неудачливому грабителю, вооружённому одним ножом, ничтожна.

— Я полицейский, — сказал Олав. Свободной рукой отвёл полу куртки, показывая жетон на ремне. — Брось нож и подними руки. Живо, потому что мне всё ещё хочется тебя убить.

Мальчишка подчинился, и Олав ощутил то, чего не чувствовал уже много лет. Смесь азарта и спокойствия. Контроль над критической ситуацией. Ощущение собственного мастерства. Это ему всегда удавалось — на футбольном поле, в патруле, в первые годы работы следователем отдела убийств. Может, даже слишком хорошо. Он начал верить, что способен контролировать всё.

Нож звякнул об асфальт, а когда мальчишка поднял руки над головой, капюшон соскользнул. Олав едва не вздрогнул. Не только оттого, что парень оказался таким юным: на долю секунды он напомнил ему Шона. Да, моложе и чёрный, но следующая мысль всё равно пришла. На его месте мог стоять Шон. Оставалось лишь надеяться, что Шон ещё не сделал неверного выбора — такого, какой этот мальчишка сделал сегодня вечером. Нижняя губа парня дрожала, словно такой исход, такое поражение ничуть его не удивляли. Сколько ему? Шестнадцать? Семнадцать? Один в мире банд, с ножом в мире пистолетов, всё ещё дилетант, когда у четырнадцатилетних за плечами уже по три-четыре перестрелки. Наверное, не первое его преступление, но, возможно, первое ограбление — очень на то похоже. И тем самым он сделал решающий шаг в мир, которому не принадлежал, но дверь за ним захлопнется. Тот единственный неверный выбор, на который ему придётся оглядываться всю оставшуюся жизнь. Может, и маловероятно, но не немыслимо.

— Как тебя зовут? — спросил Олав.

Парень перестал смотреть на пистолет и поднял на него глаза, но промолчал.

— Хватит имени, — сказал Олав.

Парень сглотнул.

— Эллиот, — сказал он, сдерживая всхлип.

— Ладно, слушай, Эллиот. На что тебе деньги?

— На что?

— На дурь? Или больной матери?

— На кроссовки, — сказал парень.

— Кроссовки?

— Новые «найки».

Олав не удивился. Раздражённо вздохнул.

— Сколько стоят?

— Стоят?

— Примерно?

— Двести сорок один доллар.

— Ладно, — сказал Олав. Достал бумажник, гадая, не собирается ли опять сделать неверный выбор. Опустил пистолет и отсчитал купюры. — Здесь двести, всё, что есть. Хватит, чтобы…?

Парень неуверенно кивнул. Словно пытался понять, в какую ловушку его заманивают.

— Прошу только, чтобы ты пообещал мне… Нет, себе пообещал одну вещь. Это единственная ошибка, которая сойдёт тебе с рук. Как в гольфе, когда дают переиграть неудачный удар, понимаешь?

Олав видел, что парень не понимает. Протянул ему деньги.

— Иди купи себе эти кроссовки, Эллиот. Только каждый раз, когда будешь их шнуровать, вспоминай: ты получил их, чтобы убежать от жизни, которая гонится за тобой. И я надеюсь, ты победишь, парень.

Эллиот схватил купюры и в следующую секунду исчез в темноте.

Олав остался стоять на месте. Слышал собственное тяжёлое дыхание и догадывался, что пульс колотится быстрее, чем ему кажется. Он знал, что никогда не расскажет Вайолет о случившемся. Она не поймёт, скажет, что он выбросил деньги на ветер, да ещё и наградил преступника за преступление. Не сможет Олав объяснить ей и то, что думал о Шоне, что, может быть, мир отплатит ему за этот поступок, дав ещё один шанс его собственному сыну. Она бы обхохоталась, а Олав ненавидел, ненавидел этот смех.