Страница 61 из 68
-Розалинда...
В одном ее имени прозвучало предупреждение старшего брата, к которому она привыкла с детства. Но Розалинда уже не была девочкой, которую можно отправить из кабинета строгим взглядом.
-Ответь себе. Мне не обязательно.
И ушла. После этого семейный совет был уже излишним. Но Бомонты никогда не отказывались от возможности повторить человеку неприятную правду хором.
Эдвард не пошел сразу в библиотеку. Вместо этого поднялся на северную лестницу и открыл комнату матери.
После смерти Элеоноры здесь мало что меняли. Розалинда иногда приходила сюда, миссис Паркер проветривала помещение, но узорчатые занавеси, клавикорд у стены и акварель с итальянским озером оставались на местах. В углу стояли напольные часы, остановленные без семи четыре -в тот час, когда двенадцать лет назад врач вышел из комнаты и покачал головой.
Отец запретил их заводить. Эдвард долго считал этот запрет проявлением любви. Теперь увидел в нем другое: Генри Бомонт сделал боль центром дома и потребовал, чтобы время тоже подчинилось ей. Он любил жену -и после ее смерти едва не перестал быть мужем, отцом, хозяином. Слова любви не спасли детей от его отсутствия.
Эдвард построил жизнь наоборот. Никакого отсутствия. Никаких закрытых дверей. Дела сделаны, люди защищены, счета оплачены. Он был везде, где требовался.
Только Элизабет не просила присутствия управляющего собственной жизнью.
На клавикорде лежал старый нотный лист. Эдвард вспомнил мать за инструментом и отца у окна до ее болезни -еще способного смеяться. Любовь не сделала их слабыми. Потеря сделала.
Разница показалась очевидной с опозданием примерно в двенадцать лет.
Он провел пальцами по крышке часов, но заводить их не стал. Не сегодня.
Потом спустился в библиотеку, где семейный совет уже ждал его.
Когда он вошел в библиотеку, там оказались все четверо.
-Нет.
Николас поднял бровь.
-Мы еще ничего не сказали.
-Это я обычно говорю Розалинде. Теперь понимаю, как неприятно звучит.
Доминик налил ему бренди.
-Сядь.
-Я не хочу бренди.
-Тогда держи. Для мебели.
Эдвард остался стоять. Натаниэль закрыл книгу.
-Ты позволил ей уехать, -сказал Доминик.
-Она попросила.
-А ты чего хотел?
Эдвард не ответил. Николас покачал головой.
-Трагедия. Человек наконец научился уважать желание женщины и выбрал для этого единственный момент, когда следовало догнать ее до ворот.
-Она хотела побыть одна.
-И ты решил, что любовь означает оставить ее одну? -спросила Розалинда.
Эдвард резко повернулся к сестре.
-Не начинай.
-Начну. Потому что она не здесь, а ты три дня ходишь по дому как привидение и все еще считаешь, будто проблема в словах.
Она подошла ближе к столу. В ее лице не было обычного озорства; Эдвард вдруг увидел женщину, которая выросла рядом с его молчанием и научилась понимать его слишком хорошо.
-Проблема именно в словах.
-Нет. Проблема в том, что ты всю жизнь называешь любовью обязанность и не видишь разницы.
Он побледнел. Розалинда поднялась.
-Ты заботился о нас после мамы. Платил наши долги, решал неприятности, ругал, спасал, устраивал жизнь. Мы знали, что любишь, потому что выросли рядом с тобой и научились переводить твой язык.
Эдвард смотрел на нее молча.
-Элизабет не обязана всю жизнь переводить, -продолжила Розалинда. -Она уже жила в доме, где должна была быть благодарна просто за то, что ей дали место. Ты дал ей гораздо больше, но она все равно хочет услышать, что ее выбрали. Не как хорошую хозяйку. Не как женщину, с которой тебе приятно спать. Ее.
Доминик тихо сказал:
-Она права.
Эдвард бросил на него мрачный взгляд.
-Ненавижу, когда вы соглашаетесь друг с другом.
Натаниэль поправил очки.
-Трудно поверить, что четверо одновременно пришли к одной и той же ошибке.
-Это семья. Здесь ваши расчеты ничего не доказывают.
Николас улыбнулся.
-А ты любишь ее?
Вопрос наконец прозвучал без обходов. Эдвард открыл рот, чтобы ответить привычным: я женился на ней; я доверяю ей; я не представляю дом без нее; я купил ей имение; я хочу детей; я...
И внезапно все эти доказательства показались обходными дорогами вокруг одного простого факта.
Он любил ее. Не с гостиницы. Не со свадьбы. Возможно, не с первого взгляда -это было бы нелепо даже для Розалинды. Но где-то между окнами, библиотекой, перчаткой, ее смехом за столом и тем утром, когда она сказала «нет», Элизабет стала частью жизни, без которой все остальное теряло цвет.
-Да, -сказал он.
Розалинда закрыла глаза.
-Наконец-то.
Эдвард сел.
-Почему тогда я не мог сказать ей?
Николас пожал плечами.
-Потому что ты идиот.
-Спасибо.
-Иногда самые точные объяснения короткие.
Доминик протянул ему бокал.
-Теперь пей.
Эдвард выпил.
-Я поеду утром.
Розалинда нахмурилась.
-Почему утром?
-Сейчас десять вечера. До Гилфорда больше сорока миль, дороги после дождя плохие. Если вы хотите, чтобы я доехал живым, выеду на рассвете.
Доминик кивнул.
-Разумно.
Николас развел руками.
-Даже в любви он составляет маршрут.
Поздно ночью Эдвард наконец улыбнулся. В спальне он не стал сразу зажигать свет. Кровать без Элизабет казалась огромной. На столике лежала ее заколка; на спинке кресла -забытая тонкая шаль.
На письменном столе остался лист с расходами на свечи, тот самый, с которого началась их первая совместная работа. Внизу аккуратным почерком Элизабет было приписано: «Попросить миссис Паркер проверить доставку за февраль». Совершенно будничная строчка вдруг оказалась тяжелее любого любовного письма.
Эдвард провел пальцем по ее почерку и невесело усмехнулся. Несколько недель он доказывал поступками то, что можно было сказать тремя словами.
На рассвете его лошадь была оседлана. На этот раз никто не пытался его остановить.