Страница 60 из 68
-Ну скажи же, -прошептала она пустой карете и тут же рассердилась на себя.
Она не хотела вырванного признания. Не хотела победить в споре и получить любовь как капитуляцию.
Хотела, чтобы он сам понял. И поэтому дорога в Суррей казалась такой длинной.
Злиться на человека, который заботился правильно и любил -возможно -неправильно, оказалось сложнее, чем на обычного негодяя.
Элизабет не оглянулась сразу. Только у поворота дороги посмотрела назад.
Эдвард все еще стоял на ступенях. Бомонт-Холл за его спиной казался огромным и чужим.
Когда экипаж скрылся за липами, Эдвард вошел в дом.
Элизабет тем временем ехала на восток и юг весь день. За Редингом небо прояснилось; ближе к Суррею дорога пошла между зелеными холмами. К вечеру она устала настолько, что перестала репетировать разговоры, которых не собиралась вести.
Дом тети Маргарет показался после заката. Красный кирпич, два этажа, старая яблоня у боковой стены.
Элизабет знала этот дом с детства. У входа стояла каменная чаша, в которой тетя каждую весну сажала настурции; в холле пахло сушеными яблоками и пчелиным воском; на лестнице третья ступень скрипела ничуть не тише, чем в Бомонт-Холле, но здесь никто не обещал ее чинить, потому что Маргарет считала скрип полезным предупреждением о ночных гостях.
Комната Элизабет выходила в сад. На покрывале лежало старое лоскутное одеяло, которое они с Мэри шили подростками, когда были уверены, что ромбы должны быть одинаковыми и не заметили ошибку до самого конца. Тетя сохранила его.
Элизабет провела ладонью по неровному шву и заплакала. Не громко. Без красивой причины. Просто потому, что однажды она была девушкой, у которой имелись сестры, дом, уверенность, что любовь взрослых устроена правильно, а теперь стала маркизой и все равно не знала, можно ли чувствовать себя выбранной.
Маргарет вошла без стука, увидела лицо племянницы и молча села рядом.
-Я не буду спрашивать сегодня, -сказала она.
-Спасибо.
-Завтра тоже не буду.
-Вы удивительно деликатны.
-Нет. Я знаю, что если человека не трогать, он обычно сам начинает говорить от раздражения.
Элизабет засмеялась сквозь слезы.
-Вот теперь вы похожи на себя.
Маргарет поправила край одеяла.
-Спи. Утром проблемы выглядят либо меньше, либо честнее. Иногда это одно и то же.
Поэтому Элизабет приехала сюда.
В Бомонт-Холле Эдвард в тот же вечер вошел в кабинет и давно уже не чувствовал себя настолько потерянным в собственном доме.
Он попытался работать. Подписал два письма, одно перечитал и понял, что поставил дату вместо суммы. Закрыл книгу счетов.
В спальне было хуже. На туалетном столике осталась одна шпилька Элизабет, на спинке кресла -тонкая голубая шаль. Эдвард взял шаль в руки и тут же положил обратно, рассердившись на себя за нелепость жеста.
Он мог приказать оседлать лошадь. До Суррея далеко, но не невозможно. Мог догнать ее завтра. Мог войти в дом тети Маргарет и сказать то, что, вероятно, от него ждали.
Только Элизабет просила нескольких дней.
Еще месяц назад он счел бы собственное желание достаточной причиной отменить ее просьбу. Теперь это и удержало его.
Эдвард сел на край кровати.
-Чертова учеба, -сказал он пустой комнате.
Николас, проходивший по коридору, остановился за дверью.
-Ты с кем разговариваешь? -спросил Николас из-за двери.
-Уйди, -ответил Эдвард.
-Значит, с браком все прекрасно.
-Николас.
Шаги удалились. Эдвард лег на свою половину кровати и сразу понял, насколько бессмысленно теперь звучит выражение «своя половина».
27 мая
К третьему полному дню без Элизабет Бомонт-Холл стал раздражающе тихим.
Это было несправедливо: в доме оставались Доминик, Николас, Натаниэль и Розалинда, то есть тишина физически была невозможна. Но Эдвард обнаруживал отсутствие жены в каждом помещении. На столике возле окна не лежала ее книга. Утром никто не спорил с ним о кофе. В кабинете стояло кресло, которое она сама придвинула к его столу, когда они начали вместе разбирать счета.
Первые две ночи он работал до двух.
Накануне он накричал на конюха за то, что тот назвал Минерву «лошадью миледи», а затем извинился перед человеком и почувствовал себя окончательным идиотом.
К вечеру братья устроили семейный совет без его согласия.
До совета каждый из них успел подойти к Эдварду отдельно.
Доминик нашел его в конюшне. Дождь прекратился, но крыша еще капала. Эдвард сам проверял ремни на седле, хотя конюхи сделали это час назад.
-Ты собираешься за ней? -спросил Доминик.
-Она попросила несколько дней.
-Я спросил не об этом.
Эдвард затянул пряжку сильнее.
-Не знаю.
Доминик оперся плечом о перегородку.
-На море можно полдня доказывать, что курс рассчитан правильно. Если ветер несет на скалы, меняешь курс. Не потому, что расчеты были глупыми. Потому что море не обязано им подчиняться.
-Ты сравниваешь мою жену с морем?
-Нет. Тебя с капитаном, которому упрямства хватит на двоих.
Он ушел прежде, чем Эдвард придумал ответ.
Николас явился после полудня. Без шутки в первые тридцать секунд, что само по себе настораживало.
-Я много лет строю жизнь так, чтобы никто не ждал от меня многого, -сказал он, развалившись в кресле. -Очень удобно. Если люди ничего не ждут, их трудно разочаровать.
Эдвард посмотрел на него внимательнее.
-К чему ты? -спросил Эдвард.
-К тому, что ты делаешь наоборот. Ты заставляешь всех зависеть от тебя, а сам притворяешься, будто тебе никто не нужен. Удобный порядок. Только Элизабет его нарушила, -ответил Николас.
-Ты сегодня необычайно мудр.
-Не привыкай. Это утомительно.
Натаниэль пришел вечером с листом бумаги и положил его перед братом.
-Что это?
-Записи.
Эдвард даже не протянул руку к листу.
-Нет, -сказал Эдвард, даже не взглянув на лист.
-Ты спрашиваешь о почте из Суррея четыре раза в день. Вчера назвал миссис Паркер Элизабет. Дважды. И не тронул клубничное варенье, которое обычно ешь первым, -перечислил Натаниэль.
-И варенье теперь считается доказательством?
-Повторившееся несколько раз уже трудно назвать случайностью.
-Уходи.
-Хорошо. Но записи от этого не станут неверными.
Розалинда пришла последней и ничего не принесла.
-Ты любишь ее?
Эдвард закрыл глаза.
-Все вы сговорились?
-Нет. Мы просто живем с тобой достаточно долго.