Полли

— Да. Поезжай! — проговорила она и захлопнула за собой дверь.

Он замешкался, будто надеялся, что она передумает.

— Игорь! Я прошу тебя, поезжай. Я хочу побыть одна, — повторила она уже жёстче.

Он тронулся с места. И только когда машина скрылась за поворотом, Полина не стала вызывать такси, чтобы ехать в гостиницу, а резко развернулась и побежала. В этом отчаянном беге слились тревога, недосказанность и все те слова, что так и не были произнесены. Бег стал освобождением, выплеском эмоций, попыткой оставить позади тяжесть и обрести хоть какую‑то ясность в их запутанных отношениях.

Она застала Виктора, когда он уже был в номере. Буквально ворвалась и с порога выдохнула:

— Виктор, что происходит?

Он поднял на неё глаза. В них читалась безысходность, пропитанная болью, словно он уже смирился с чем‑то невыносимым.

Виктор тихо прикрыл дверь и произнёс так, будто говорил последние слова на эшафоте, после которых опора из-под ног будет выбита:

— Полина… Ты молодая женщина - красивая, умная, успешная… — он на секунду замолчал, подбирая слова, каждое из которых давалось с трудом. — Я ничего не могу тебе дать. Я уже человек, которого потрепала жизнь, человек, который не строит иллюзий.

— Ты о чём? — не выдержала Полина, её голос дрогнул.

— Игорь…- продолжил Виктор. - Он любит тебя.

— Я тоже люблю Игоря, — перебила она, всё ещё непонимающе глядя ему прямо в глаза. Затем какая-то ясность отразилась в них, и она уверенно продолжила.— Но это не тот человек, не тот мужчина, с которым я хочу связать свою жизнь.

Полина сделала шаг вперёд, пытаясь прикоснуться к нему, но Виктор отшатнулся, будто её близость обжигала.

— Ты не любишь меня? — растерянно прошептала она. И в этом вопросе, в её обессиленно упавшей руке была вся её уязвимость, непонимание, отчаяние.

— Он готов для тебя на всё. – Продолжил Виктор. - Я хорошо знаю своего сына: он не предаст, не подведёт.

Полина всё ещё непонимающе глядя на него, замотала головой, словно пытаясь отогнать суть сказанных им слов:

- Мне нужен ты. Только ты.

- Полина, я не могу идти против него. Тебе будет с ним лучше.

— Что? — она словно не могла поверить в услышанное. — Ты это серьёзно? Вот так взял и решил за всех? А как же я? Тебе совсем не важно, что думаю я? Что чувствую?...

— Полли, пойми, всё это очень сложно. Я не могу сейчас рисковать нашими с ним отношениями — они только‑только начали налаживаться.

— А нашими, значит, можно? — в её голосе чувствовалась горечь. – Наши можно? Вот так взять и растоптать?

— Не нужно так говорить!

— А как? Разве это можно объяснить по‑другому? За что ты так со мной поступаешь?

Виктор тронул её за запястье, заглянул в глаза — и увидел там слёзы, которые обожгли. Всё внутри сжалось от этой боли, которую он сам же и причинил ей.

— Полли, ты всегда была очень умной, чуткой. Ты должна меня понять…

Она смотрела пристально, словно хотела найти в его взгляде хоть малейшую зацепку к отступлению, к признанию абсурда озвученного решения, но не нашла. После чего высвободила руку, тряхнула головой, смахивая слёзы, и вдруг стала какой‑то отстранённо спокойной — будто в один миг приняла неизбежное.

— Я поняла, — тихо произнесла она. Ещё раз взглянула обречённым болезненным взглядом, повернулась и вышла из номера, аккуратно прикрыв за собой дверь — так, словно ставила точку.

Нет. Слёз не было — только удушающая обида, что когтями вцепилась в горло и мешала дышать. Полина ртом ловила воздух, и каждый шумный вздох отдавался во всём теле, словно разрывая всё изнутри. Она шла, ускоряя шаг, не чувствуя почвы под ногами, не видя ничего вокруг — только серую пелену перед глазами, будто могла убежать от этой гнетущей тяжести, что навалилась на неё.

Она не помнила, как добралась до дома. Просто в какой‑то момент обнаружила себя в комнате, а потом обессиленно рухнула на кровать и провалилась в беспокойный, рваный сон. Ей снилась какая‑то бесконечная компьютерная игра: нужно было заполнять квадраты фигурами, но они не складывались — рассыпались от любого неверного хода, и приходилось начинать заново. Снова и снова.

Наконец утренний свет стал пробиваться сквозь неприкрытое окно. Навязчивый, изматывающий сон растворялся в этом нерешительном начале нового дня. Полина поняла, что проснулась. Увидела на себе ту же одежду, которую так и не смогла снять, и реальность обрушилась на неё всей своей тяжестью. Воспоминания вспыхнули, отозвавшись острой, звенящей болью. Она притянула колени к груди, сжалась в тугой комок, будто пыталась укрыться, защититься от этой, вновь навалившейся боли, — но та расползалась по телу, безжалостная, неумолимая, словно ядовитый туман.

Из этого состояния её вырвала резкая мелодия будильника. Полина встала и пошла в ванную. Дальше всё шло на автомате: душ, чашка кофе, свежая сорочка, макияж — чтобы скрыть бледность, сделать лицо хоть немного живым.

На работе всё было как обычно: печки, камины, продажи, договоры. Рутина обволакивала, давала опору. И только одна мысль неотступно маячила на краю сознания — жирная точка в её отношениях с Виктором, о которой она старалась не думать. Но она была там, тяжёлая, неизбежная, словно поставлена была огромной чёрной зловещей птицей, чей острый клюв без устали бил её прямо в сердце, в самую глубину.

К концу дня подошёл Игорь.

— Сегодня папа уезжает. Пойдёшь провожать?

От его вопроса – простого, обыденного, она почему-то вздрогнула. Тело вновь отозвалось болью. Полина постаралась говорить ровно, чтобы голос не дрожал:

— Ты знаешь, Игорь, ты извинись перед ним. Я себя плохо чувствую. Боюсь, где‑то вирус хватанула. Поеду домой.

При этом она попыталась даже улыбнуться, только вот улыбка получилась вымученной, корявой.

Игорь вгляделся в неё, будто пытался прочесть то, что она прятала за словами.

— Да, ты и правда, выглядишь неважно, — тихо произнёс он. — Хорошо. Я передам. Выздоравливай. Будем на связи.

Полина только мотнула головой и пошла прочь, торопясь уйти, пока не выдала себя, пока тут же не рассыпалась на части.

Позже Игорь позвонил:

— Папу проводил. Он передавал тебе привет. Беспокоится.

— Спасибо, — еле выдавила из себя Полина.

Слово «беспокоится» ударило по нервам, отозвалось в голове протяжным, гулким эхом, будто прозвучало в пустой комнате. Оно казалось насмешкой, издёвкой — горькой и несправедливой.