Страница 20 из 191
Время шло, успехи были скудными, а нервы сдавали уже у обоих. Меня раздражала необходимость разжёвывать простые, очевидные для каждого жителя Саморита, истины. Часто я просто не знал, как объяснить элементарное. Майя злилась на мою неспособность это сделать. А ещё она жутко коверкала некоторые звуки.
— Арэйнэ, — проговорил я название одной из водорослей.
— Арейне, — произнесла она.
— Арэйнэ, — повторил я, цепляясь за остатки терпения. — Жёстче произноси.
Каждое второе слово, его произношение, приходилось отрабатывать, повторяя много раз. И то получалось далеко от идеала. Необходимость заниматься этим раздражала нас обоих.
— Достало! — первой не выдержала сухопутная. — Да какая разница, жёстко или нет? У вас никто не говорит с акцентом, что ли?
С чем? Каким ещё акцентом? Что это вообще такое?
— Нет, — отозвался я, не желая вникать в незнакомый термин.
— Значит, я буду первой, — прилетел ответ.
— Нет, — стоял я на своём. — Давай ещё раз — Арэйнэ.
— Да засунь своё арейне себе в чешуйчатый зад! — окончательно психанула она.
Оторопев, пытался осмыслить пожелание. Что и куда засунуть? Это она меня так послала или всерьёз пожелала сделать?
О чём я вообще думаю? Пришлось помотать головой в надежде вытряхнуть из головы эти глупости. В одном девица права — пора заканчивать. Мы оба устали и на взводе. Ничего хорошего из попыток постигнуть науку уже не выйдет.
— На сегодня достаточно, — вздохнул я, складывая таблички. — Продолжим завтра.
Стоило это произнести, как показное смирение и готовность внимать сменились былыми ненавистью и презрением. Скинув маску ученицы, Майя продемонстрировала свои истинные чувства. Да я и не видел больше смысла скрывать, как мне противно её общество. Потому, осмотрев её с головы до ног, поморщился. И так не красавица, к тому же сухопутная, она сейчас начала облезать после солнечных ожогов. Несмотря на все старания тата Повасина и его учеников, кожа слезала с неё лоскутами, и выглядело это омерзительно.
Передёрнувшись, выскользнул за дверь. После нескольких часов созерцания этого ужаса я остро нуждаюсь в дозе прекрасного. Навещу-ка я Марису. Давненько её не видел. Не помешает сбросить напряжение и просто насладиться видом красивой женщины, которая смотрит на меня с восхищением и желанием. А не как эта Майя, словно вляпалась в какую-то мерзкую дрянь.
— Мой принц, это было прекрасно, — проворковала Мариса.
Ложь. Разочарование ярко горело в чёрных с жёлтыми лучиками глазах, расходясь со словами. Я прекрасно понимал, почему. Она не желала меня разозлить или оттолкнуть претензиями или жалобами. Скорее всего, считала, что сегодняшняя наша встреча — исключение из правил.
Оказавшись у Марисы, я внезапно ясно осознал — не хочу, как раньше. Не желаю жёсткого и грязного соития на грани насилия. Больше не тянет выплёскивать в близости с ней свою ненависть к сухопутным. Уже выплеснул раз до донышка, пусть и не в постели, последствия теперь долго хлебать. Потому больше на все эти странные игры в постели не тянет. Хочется уже подзабытой ласки и здоровой страсти.
Максимум, что смог себя заставить сделать, — это намотать её волосы на кулак в болезненном хвате. Марисе было явно мало. Меня же душили глухая тоска и отторжение к той, что недавно была единственно желанной. Словно после того проклятого дня, когда я сначала сорвался на ней и ужаснулся сотворённому, а потом вовсе потерял грани дозволенного, во мне переключился какой-то рычаг. Или наоборот, вернулось к тому, что было когда-то, — здоровому и правильному? Не знаю. Ничего не знаю, кроме того, что больше не вижу никакой нужды продолжать встречи с Марисой.
— Плохая из тебя лгунья, — усмехнулся я невесело.
— Я не лгу! — заявила она с жаром. — Любая встреча с вами — это счастье. Понимаю, вы расстроены, мой принц. Хотели сделать доброе дело и стали жертвой проклятия. Это так несправедливо! Но я всегда с вами, приму вас любого…
С трудом подавил вспышку раздражения. Ну да, доброе дело. Прямо герой. Отец в сговоре с татами Повасином и Рирансором пришли к заключению, что нужно как-то обосновать присутствие во дворце сухопутной. Слухи уже ползут и ширятся. Тогда они «запустили рыбку», что я случайно наткнулся на тонущую девушку и, несмотря на своё отношение к обитателям суши, не смог дать ей погибнуть. Спас и хотел доставить к ближайшей суше, когда осознал, что она пришлая. Таким образом выходило, что я — герой. Спаситель невинной, поплатившийся за доброту проклятием.
Я бы рассмеялся, не вставай этот смех горьким комом в горле. Отец уже взял один грех на душу, решив обмануть сухопутную, теперь он лжёт всему королевству. Из-за меня.Ради меня.
Об истинном положении вещей знают всего десять руалсов, и в глазах каждого светится тщательно скрываемое неодобрение. Да что там, я жабрами чувствую их осуждение, хоть они не показывают его ни словом, ни делом. Ну, почти все. Родные не скрывают своих чувств касательно моих «подвигов». Не сложно догадаться, какими слухами и шепотками забурлила бы вода, узнай руалсы правду о моём геройстве.
Отец не желал мне такой славы. Не хотел пятнать репутацию королевской семьи ещё больше. Потому снова солгал. Мне оставалось лишь давиться острым, колючим стыдом.
— Перестань, — поморщился я. — Мариса, так вышло, что отношения, нас связывающие, себя изжили. Мы больше не можем дать друг другу того, в чём нуждаемся. Значит, пришла пора плыть дальше. Порознь.
— Нет, мой принц! — вскинулась она испуганно. — Не говорите так!
— Не надо вот этого, Мариса, — вздохнул опустошённо и, оттолкнувшись хвостом от кровати, принялся одеваться. — Мы оба знали — это временно. Короткие встречи удовольствия ради, не более того. Ни обещаний, ни обязательств. И их пора прекратить.
— Да, я знала, но не думала, что полюблю вас, мой принц, — протянула Мариса жалобно. — Каждый раз, когда вы приплывали, я боялась, что он может стать последним. Я готова на всё, чтобы быть с вами! Прекрасно осознаю и всегда осознавала — вы никогда на мне не женитесь. Более того, однажды у вас появится супруга. Но мне всё равно! Я готова со всем смириться, ждать сколько угодно лишь бы знать — вы придёте! Моя жизнь без вас не имеет смысла!
От уровня надрывного пафоса в словах Марисы свело челюсти. Никогда не замечал за ней такой склонности к драме и лжи.