Страны без солнц

— Что это? — и обвела картину за прозрачным колпаком.

— Позади находится Эфир. Позади Эфира находится Вирга. Впереди — Крусибл. Дом.

— Как много миров, — пробормотала она. — Пена миров? Сколько их?

— Десятки, — ответила хлам-куколка, пожимая плечами. — Не так уж много.

Черная пустота, которую она назвала Крусиблом, казалось, занимала половину неба — совсем как тот лес айсбергов.

— Они все такие же большие, как Вирга?

— Некоторые намного больше.

— Насколько больше?

— В двадцать раз. И крупнее.

— А Крусибл…

— Самый большой. Самый, совсем самый большой.

— Достаточно большой, — рассказывала сейчас она Хайдену, — чтобы вместить сотню Вирг. И это-то и был пункт нашего назначения.

Леаль вслух читала отрывки из «Полиистории», пока эмиссар нес ее сквозь окраины огромного города, который, словно дымка, опоясывал изогнутую талию Крусибла. По мере того, как она воочию наблюдала кое-какие из упомянутых в книге вещей, странное повествование все более и более наполнялось смыслом. Окольно выражающиеся пассажи описывали этот город, но так, что они обрели значение для Леали только теперь, когда она смогла увидеть его своими глазами. В холоде глубокого космоса между мирами висел миллиард цилиндров и сфер, кубов и еще более сложных форм, свет из их окон смешивался вместе, сливаясь в туманность неописуемой красоты и потрясающих масштабов.

«Вены и капилляры опутывают облако», — говорила «Полиистория», и так и было, ибо кристально прозрачная труба, внутри которой путешествовал эмиссар, была лишь одной из тысяч, что извивались и переплетались в туманности. Леаль и ее провожатый проплывали мимо ответвлений и выходов к венам, кишащим парящими фигурами, очень похожими на корабли ее мира, но более изящными, почти одушевленными — если поглядеть, как они изгибались и крутились в воздухе. Они были всех форм и размеров, но ни одна из них не напоминала грубых изделий Вирги из дерева и железа. Встречались и птицеобразные, и рыбообразные, эти вообще выглядели живыми существами.

Сейчас она попыталась описать это зрелище Хайдену.

— Это походило на… на Батетран, — сказала она наконец, хотя на самом деле оно совсем не было похоже на ту залитую солнцем страну. Она имела в виду, что этот бесконечный город излучал такое же ощущение расточительного плодородия, с каким она встречалась в областях Вирги, залитых солнечным светом. — В нем жизнь и активность бьют через край.

Леаль говорила, и мысленно возвращалась к увиденному. Обратно к постепенному пониманию того, что небо, в которое она теперь попала, усеянное зданиями и взмывающими прозрачными коридорами, вместе с тем населялось тысячами полупрозрачных сфер, словно уменьшенными версиями Вирги. Некоторые из них были в милю или две в поперечнике; некоторые, увиденные ею вдалеке, показались ей размерами в сотни миль. И солнца здесь тоже были — правда, меньшие, чем в Вирге, но все же достаточно яркие, чтобы осветить некоторые из этих сфер и всем явить, что они полнятся лабиринтами причудливой зелени.

— Я вовсе не понимала, на что смотрю, во всяком случае, не в тот момент, — задумчиво рассказывала она. — Это выглядело как цивилизация, но на самом деле ничего общего с ней не имело. Эмиссар помочь не мог — он почти ничего не знал, и до меня начало доходить, что личностью — как вы и я — он вообще не был. И не были ими большинство из триллионов существ, заполонивших город. Они были великолепны, они были прекрасны, ловки и энергичны, но бессознательны как камни. И вы знаете, хотя эмиссар куклой сидел на моих гирокомпасах, накренив голову набок и кивая, когда я зачитывала ему фрагменты «Полиистории», я поняла, что он был таким же. Не осознающим. Как сказали бы древние, неодушевленным.

Хайден, хмурясь, смотрел в сторону.

— Так на кого же работал ваш эмиссар — который монстр из Абисса?

— Ну, — сказала Леаль; но что ей было ответить так, чтобы его не обескуражить и не ввести в заблуждение? — Знаете, — попыталась она, — человек, написавший «Полиисторию», был уверен, что его поймут неправильно. Тем не менее книгу он написал — и его нежелание это делать слышится в каждом абзаце. И колебался он, так как знал, что его великое послание — его лейтмотив — не понравится его аудитории.

Теперь в тоне Хайдена сквозило раздражение.

— В смысле?

— Он написал ее, — проговорила она медленно и с расстановкой, — чтобы попытаться объяснить миру, что мы совершим ошибку, если выберем разумных, одушевленных существ себе в союзники только потому, что они обладают сознанием.

— О чем, черт возьми, вы говорите? — Он не встречался с ней глазами — и это говорило Леали все, что ей нужно было знать о происходящем снаружи ее камеры и за пределами корпуса этого корабля.

Ей требовалось вытянуть из Гриффина больше информации, но его напряженность подсказывала избегать лишней прямолинейности. Чтобы переключить его внимание, она стала рассказывать дальше:

— На то, чтобы пересечь пригороды, ушло несколько часов, но наконец мы добрались до стены Крусибла. К тому времени она стала совершенно плоской — причем уже очень давно — и всякое чувство расстояния пропало. Просто… мы были у стены, по эту сторону от нее… и вдруг мы оказались по другую сторону. Наверное, я моргнула и все пропустила.

Но здесь был мир вроде Вирги! Только гораздо больше. Прозрачная труба исчезла, мы находились под открытым небом. Некоторое время я думала, что мы каким-то образом повернули обратно, потому что город был и здесь. И поначалу я не видела ни облаков, ни каких-либо других признаков того, что нахожусь в воздушном мире. Ни в тот день, ни на другой, ни на следующий…

— Вы, должно быть, умирали с голода, — сказал он. — А что насчет воды?

— Тут и там встречались водяные шары, если знать, где искать. Но вы правы, пришлось попоститься, а я никогда раньше этим не занималась — никогда не чувствовала себя так, как тогда. Я была абсолютно одинока, и понятия не имела, с чем способно справиться мое собственное тело… Маленькая хлам-куколка все обещала, что для меня найдется еда, когда мы достигнем ее мира, но знаете — мы летели со скоростью сотни миль в час, и мы летели несколько дней.