Страница 57 из 74
Глава 19
Савелий торопливо захлопнул за нами тяжелую дубовую дверь и закрыл её на задвижку. В избе было чисто, но бедно и не очень уютно — не чувствовалось здесь женской руки. Побеленная печь, широкая лавка вдоль стены, покрытая домотканой дорожкой, и большой стол из массивных струганных досок.
Вообще вся небогатая мебель в избе была такой же массивной и тяжеловесной, как и сам старик Савелий, словно вырубленной на века. В углу, несмотря на советский строй, теплилась лампада перед потемневшей иконой. Пахло сушеными травами, печным дымом и запахом одиночества и старости.
— Проходите, садитесь за стол, гости дорогие… — засуетился старик, бросаясь к печи. — Извините, ваше благородие, что не по-барски встречаю, время такое… — Виновато развёл он руками. — Но не побрезгуйте — заметно же, что давненько крошки во рту не было.
Вскоре на столе появились краюха ржаного хлеба, миска с вареной картошкой, присыпанной укропом, квашеная капуста, добрый кусок соленого сала и большой глиняный кувшин с молоком.
— Кушайте, Максим Карлович… И товарищ ваш, тоже… Видно, что досталось вам по пути сюда… — Старик неутешительно покачал головой — рожи у нас с Вебером действительно были нетоварными.
— Всякое было, Савелий, — ответил немец, приступая к угощению, выставленному стариком.
Я тоже не стал тянуть — желудок предательски урчал, срочно требуя пищи. Хлеб был грубым и слегка зачерствевшим, а вот картошечка с укропом — выше всяких похвал. Сало вообще таяло во рту — Савелий «нарубил» его тонкими прозрачными ломтиками.
Когда первый голод был утолен, Савелий налил нам молока и, опершись локтями на стол, с нежностью посмотрел на Вебера.
— Помнишь, Максим Карлович, как вы с батюшкой лошадей в шешнадцатом годе объезжали? — тихо спросил старик.
— Еще бы такое забыть! — воскликнул Вебер. — Жеребец там был, Гром, норовистый, всех кусал.
— А вы его усмирили…
Вебер замер с кружкой в руке. В его глазах, холодных и стальных, на мгновение мелькнула какая-то тень.
— Помню, Савелий, — тихо произнес он. — Помню запах цветущих яблонь… Помню маму на крыльце в белом платье… И её очаровательную улыбку…
Старик тяжело вздохнул.
— Как они сейчас, ваше благородие? Батюшка с матушкой-то? Живы-здоровы ли?
— Живы, Савелий. В Мюнхене сейчас…
— А как же вы здесь, Максим Карлович?
— А я поклялся, что вернусь, — глухо ответил Вебер. — И никакие красные комиссары меня больше не остановят!
Старик вытер слезу грязным рукавом рубахи. Потом он с тревогой и непониманием посмотрел на Вебера, потом на меня.
— Да что ж вы-то здесь делаете, ваше благородие? — произнёс старик. — В этой форме? В этом красном аду? Если попадётесь сейчас комиссарам…
— Успокойся, Савелий, скоро красным придет конец, — уверенно произнес Макс фон Вебер. — Форма — это так — маскировка, на самом деле я — офицер военной разведки Третьего Рейха. Через несколько недель Москва падет, а комиссаров уже мы будем вешать на столбах вдоль каждой дороги. А я… Я здесь не просто так — я возвращаюсь на землю своих предков!
Вебер обвел взглядом убогую избу Савелия, его губы искривила презрительная усмешка.
— Те, кто отнял у нас всё — имения, земли, заводы — они думали, что победили навсегда. И те, кто был за это в ответе, будут молить о смерти…
Савелий, нервно теребя густую бороду, произнёс:
— Максим Карлович, а что делать-то дальше собираетесь? Неужто прямо в город пойдете? Там же красными всё кишмя кишит — фронт уже близко.
— Мне ли не знать, что он уже близко, — Вебер усмехнулся, отставляя пустую кружку. В его глазах снова зажегся тот самый фанатичный, холодный огонь. — Я прибыл сюда именно для того, чтобы приблизить их конец, Савелий. И я его приближу. — Утром я уйду в город. Один. А за моим… помощником, — он кивнул в мою сторону, — нужно будет приглядеть. Пусть посидит у тебя — сил наберётся, а то его побитая рожа слишком много внимания к себе привлекает. У меня физиономия тоже, конечно не фонтан, но поприличнее выглядит.
— Пригляжу, Максим Карлович, как не приглядеть, — ответил старик. — Только, может, и вы пересидите? А там, глядишь, немцы сами город возьмут и без вашей помощи…
— Помолчи, Савелий, если не понимаешь, — устало произнёс Вебер. — Я сам этого хочу! Понял, Коля, что от тебя завтра требуется? Чтобы сидел в избе и носу на улицу не совал! НЕ должны тебя чужие видеть, а то еще донесут.
Я молча кивнул, изображая покорность и усталость
— Чужих у нас нету, — скрипуче произнёс старик, — все друг дружку как облупленных знают. Ежели кто чужой на околице покажется — так его быстро увидят. Так что ничего с парнем не случится, можете не волноваться, ваше благородие.
Вебер одобрительно кивнул и пододвинул к себе тарелку с остатками картошки. — Благодарю, Савелий — я знал, что на тебя можно положиться.
Мы снова принялись за нехитрую трапезу. В избе повисла более спокойная, почти домашняя атмосфера. Старик подливал нам молока, подкладывал сала и зелени и с жадностью ловил каждое слово Макса, словно пытаясь восполнить годы вынужденной разлуки.
— А скажите-ка, Максим Карлович, — спросил старик, — а как же ваш батюшка? Карл Фридрихович? Кем он теперь стал-то в ихней Германии?
— В нашей Германии, Савелий! — поправил его немец. — Привыкай! Не будет больше ни России, ни Советов, а будут только восточные провинции Третьего Рейха!
— Ох, ты ж! — покачал головой старик. — В рейхе, значит, доведётся помереть.
— Ты еще крепкий старик! — Вебер по барски похлопал Савелия по плечу. — Успеешь еще увидеть, как вернётся величие рода баронов Вебер. А батюшка мой теперь тоже в высоких чинах, Савелий. Тоже в Абвере — в управлении военной разведки. Он — мой непосредственный начальник.
— Как служили Веберы, так и служат, — понятливо произнёс старик.
Макс отломил кусок хлеба и задумчиво посмотрел на пламя керосиновой лампы. — Служба у нас в крови, старый. Кто, как не мы, знает эту страну изнутри? Знает эти русские нравы и что творится в головах русских людей? Эта же была и моя страна, Савелий… А наши знания и наша ненависть к большевикам — это тот самый ключ, который поможет быстрее открыть ворота Москвы и растоптать навсегда эту «красную заразу», пока она не отравила весь мир!
— Прости, Господи! — старик перекрестился, глядя на образа. — И церкви, поди, вернут?
— Конечно! Немцы — это не красные безбожники, — уверенно заявил Максим, — тоже под Богом ходят и Крест Святой почитают!