Страница 58 из 74
«Ну-ну, — мысленно произнёс я, — этим „почитающим Крест Святой“ ничего не стоило сжигать людей заживо и морить их голодом в концлагерях, вешать и расстреливать женщин, стариков и детей. А после всего совершенного утверждать — „С нами Бог“, это как написано на пряжке ремня каждого солдата вермахта».
— А с батюшкой моим, даст Бог, свидишься еще, — произнёс он. — Как только вычистим красных — тут же приехать обещался. На имение родное поглядеть…
— Так разграбили имение-то ваше, Максим Карлович, — отмахнулся старик, — еще в семнадцатом и разграбили. Ничего там окромя здания, в котором сейчас сельсовет заседает, и не осталось.
— Ничего, старина — всё с лихвой вернём! Благодарю, Савелий, — Вебер отодвинул пустую тарелку и тяжело поднялся с лавки. — Устал я с дороги — сил никаких не осталось.
— Конечно, ваше благородие, конечно! — засуетился старик. — Сейчас постелю вам на кровати. А мы с парнем тут, на лавках, уляжемся…
— Не надо, Савелий, я тоже на лавке лягу, — начал было Вебер.
— Не обижайте старика, Максим Карлович! — замахал руками Савелий. — Я же о таком и не мечтал даже…
Вебер лишь устало кивнул, не став спорить.
— Ладно, Савелий, как знаешь.
Старик подхватил со стола керосиновую лампу и повёл немца «в горницу» — небольшую, но чистую комнатку за перегородкой. В углу стояла широкая кровать с коваными спинками, укрытая выцветшим, но добротным одеялом.
— Вот туточки и почивайте, Максим Карлович… А может в баньку сначала?
— Не… — мотнул головой немец. — Нет сил, давай завтра с утра… — И он рухнул, не раздеваясь, мордой в подушку.
— Пресвятая Богородица! — Перекрестился старик, ловко стаскивая с ног гауптманна сапоги. Но тот уже ничего не чувствовал — он крепко спал.
Мы вернулись назад к массивным лавкам во всю стену. Савелий притащил из сеней пару старых овчинных тулупов на подстилку, вместо одеял — грубые домотканые покрывала.
— Тут ложись паря, — указал он мне на лавку у окна, — а я — на этой лягу.
Я молча кивнул и устроился на жёстких досках. Старик погасил лампу, и в избе стало темно и тихо, только за стеной громко храпел Вебер. Я лежал с закрытыми глазами и думал, кто он, этот Савелий? На чьей он стороне на самом деле? Мне отчего-то казалось, что старик не так прост на самом деле, как хотел казаться. За этими думами я и не заметил, как заснул.
Разбудил меня тихий скрип половиц. Я тут же открыл глаза — в горнице еще было серо от предрассветного света, пробивавшегося сквозь оконце избы. Вебер уже оделся — застёгивал на ходу гимнастёрку и поправлял ремень. Савелий стоял у печи, протягивая ему узелок с хлебом и салом.
— Возьми, ваше благородие, в дорогу. Там, в городе, может, и перекусить негде будет — сами знаете, какое нонче время голодное…
— Спасибо, Савелий, но не надо. Надеюсь вернуться к вечеру.
Потом Вебер повернулся ко мне:
— Все понял, что я тебе вчера говорил?
— Понял, Максим Карлович, — хрипло ответил я, садясь на лавке и протирая глаза. — Сидеть в избе. Носа на улицу не совать.
— Вот и сиди, а Савелий за тобой присмотрит. Если всё пойдёт по плану — завтра переберёмся в город. Всё, прощаться не будем.
— Храни вас Господь, Максим Карлович, — тихо произнёс старик, перекрестив «молодого господина».
Вебер усмехнулся и вышел на улицу, хлопнув тяжёлой дубовой дверью. Я остался сидеть на лавке, глядя в пол и шевеля голыми пальцами ног. Савелий тоже молчал. Старик долго стоял у печи, тяжело опираясь рукой на её побеленный бок, и смотрел в окно, за которым уже начинало светать.
Потом он тяжело вздохнул, подошёл к столу, насыпал в чугунок крупы, плеснул воды, поворошил кочергой угли в печи.
— Ну что, паря, — наконец произнёс дед, не оборачиваясь. — Проспался?
— Проспался, дед, — ответил я, поднимаясь и подходя к жестяному рукомойнику, висевшему в углу избы над деревянным тазом.
Я бы с удовольствием умылся и на улице, но Вебер приказал туда носа не совать. Поэтому я умыл холодной водой лицо и отёрся чистым полотенцем, висевшим на гвозде рядом. Савелий тем временем поставил чугунок в печь, закрыл его заслонкой и, вытерев руки о фартук, уселся за стол напротив меня.
— Есть будешь? — Он пододвинул ко мне миску с вчерашней картошкой, которую вечером предусмотрительно накрыл чистым полотенцем. — Каша только к обеду поспеет.
Меня два раза приглашать было не нужно — я сел, взял ложку и принялся за еду. Старик молча смотрел на меня, подперев подбородок жилистой, узловатой рукой. Его взгляд был тяжёлым, изучающим.
— Ну что, паря, — наконец произнёс он, — рассказывай.
— Чего рассказывать-то, дед? — Я оторвался от миски и поднял на него глаза.
— Да про всё. — Савелий усмехнулся, но его усмешка вышла какой-то горькой. — Как под немцем жить думаешь? Ты ж неспроста вместе с барином сюда пришёл? Тоже считаешь, что ерманец для России благо?
Вот она, похоже, первая проверочка «на вшивость». Это Вебер, похоже, его попросил вывести меня на душевный разговор. И нужно ответить так, чтобы старик если и не поверил мне до конца, то хотя бы проникся.
— Даже не знаю, дед, что тебе ответить… — сделав кристально честные глаза, произнёс я. — Я просто жить хочу… Меня ведь комиссары вчера чуть не хлопнули. Ни за что, ни про что…
— Жить? — старик хмыкнул. — Думаешь, что под немцем жить легче будет?
— А под комиссарами тоже мне житья нет — под расстрел вчера подвели, только за то, что из окружения вышел. Ты ж как-то под немцем жил? Под этими своими, Веберами…
— Бароны хоть и природными немцами были, так своими, Рассейскими, — проскрипел старик. — За царя и отечество поколения свою кровушку лили, за то и уважал, и тоже верой правдой служил. — Я ведь с батюшкой его — Карлом Фридриховичем — ерманца немало штыком поколол. Егория мне за то дали, да не одного, а с бантом
[1]
. Я, паря, за Рассею-матушку воевал. Не за царя даже — за отечество, за землю нашу, за народ. А потом пришли они — красные. И перевернули всё с ног на голову…
Я молчал, понимая, что старикан мне сейчас изливает свою душу, на которой тоже нет никакого спокойствия. Слишком уж сложно для него сейчас всё закрутилось.
— А я ведь при бароне чуть не всю жизню провёл, — продолжал тем временем Савелий, — сына его — Максимку — чуть не с пелёнок опекал. У меня-то самого родни не осталось — вот я их своей единственной семьёй до поры считал…