Страница 91 из 182
Глава 24 Корона
Официальный Нью-Йорк в последнюю декаду февраля двадцатого года жил в уютной, почти аристократической уверенности в собственном здоровье.
Городские сводки хранили гордое молчание: ноль подтверждённых случаев. Ноль. В отчётах департамента здравоохранения Манхэттен выглядел неприступной крепостью, а вирус оставался далёким экзотическим кошмаром из китайских репортажей и сводок с круизных лайнеров, застрявших где-то в Азии.
У физической реальности был свой отсчёт, и он с бумагами не совпадал.
Вирус к тому моменту уже ездил по Первой авеню, поднимался в скоростных лифтах финансового квартала и стоял в душной подземке в час пик, прижатый к чужим спинам.
Он спокойно проходил через терминалы аэропорта, потому что проверяли там не людей, а маршруты.
Тут надо объяснить, как именно система ослепла. Это не про глупость и не про заговор, это про инструкцию.
Тестов не было. Точнее, они были, но их было мало, и первые партии оказались бракованными — это выяснится позже и станет отдельным скандалом.
А инструкция сверху требовала проверять только тех, кто предъявит билет из определённых мест Китая или докажет контакт с уже подтверждённым больным.
Логика железная. Если ты не был в Ухане — ты не болен. Если ты не был в Ухане, тебя и тестировать незачем.
Значит, подтверждённых случаев ноль.
Значит, контактировать не с кем.
Значит, тестировать по-прежнему незачем.
Круг замкнулся, и внутри этого круга город прожил три недели.
Для человека, свалившегося в эти дни между девятнадцатым и двадцать восьмым февраля, картина складывалась почти мистическая.
Ты горишь, тело ломит, кашель сухой и рвёт грудь изнутри. Приезжает врач — хороший, дорогой, с прекрасным образованием. Слушает лёгкие, смотрит горло, аккуратно поправляет манжеты.
И говорит:
«Обычная сезонная инфекция, сэр. Переутомление, стресс, сквозняки. Не читайте газет, в Нью-Йорке всё спокойно».
И он не врёт. Он говорит ровно то, что написано у него в протоколе.
Официальный отсчёт начнётся первого марта.
А те, кто провёл эти десять дней в лихорадке, навсегда запомнили, как выглядит абсолютная слепота цивилизации за секунду до того, как её накроет.
Утром у меня запершило в горле.
Я, как вы помните, решил, что это от холода.
Как я понял, что заболел?
Проще некуда.
Андрей принёс кофе и пончики. Те самые, из пекарни на углу, которые я обычно сминал за две минуты ещё горячими.
Я взял один, откусил и замер.
Во рту была сухая безвкусная субстанция. Как будто зажевал прессованный картон.
Ни сахара. Ни корицы. Ни того запаха горячего теста, ради которого туда вообще стоит заходить.
Вкус выключился. Не ослаб, не притупился — выключился, как рубильником.
И я — наивный чукотский юноша пятидесяти одного года от роду — пожал плечами.
Подумал: простыл. Заложило.
Положил пончик обратно, налил кофе и пошёл дальше ходить по номеру, покашливать, перекладывать распечатки и щедро заражать всё живое в радиусе двух метров.
Человек, который знает про этот вирус больше, чем весь департамент здравоохранения штата.
Человек, который за десять дней до этого объяснял беременной дочери, как работает передача от бессимптомных.
Откусил безвкусный пончик и пошёл работать.
Второй звонок прозвенел ближе к обеду, когда вернулась Полина.
Она вошла, сняла пальто, поморщилась и спросила:
— Кто тут так надушился?
— В смысле?
— Игорь, пахнет на весь номер.
Она подошла ближе, наклонилась и потянула носом у моего плеча.
— Это ты. Ты чем-то залился.
Я утром брызнулся одеколоном. Как всегда, два раза, машинально, после бритья.
Только я его не почувствовал.
Ни утром, ни сейчас.И брызнул еще и еще
Я поднял руку, поднёс запястье к лицу и вдохнул.
Ничего.
Я нюхал собственное запястье, залитое одеколоном так, что человек в двух шагах морщится, — и не чувствовал вообще ничего.
Вот тут у меня внутри всё встало на место.
Потому что я знал, что это значит.
И был, вероятно, единственным человеком в этом городе, который знал.
Про потерю обоняния тогда не говорил никто.
Ни врачи, ни новости, ни ВОЗ. Этот признак начнут обсуждать только в конце марта, а в официальные списки он попадёт ещё позже.
В феврале двадцатого человек, потерявший запахи, шёл в аптеку за каплями от насморка, и аптекарь его прекрасно понимал.
А я стоял посреди номера с поднятым к носу запястьем и знал точно.
Не подозревал. Знал.
Есть особая мерзость в том, чтобы получить подтверждение таким способом.
Я тридцать пять лет живу с этим знанием. Я им зарабатывал, я им спасал, я им торговался со стариками и пугал зятя.
И первый раз в жизни оно сработало против меня.
Оно мне не помогло. Оно мне просто сообщило приговор на восемь дней раньше, чем сообщили бы врачи.
— Полина. Отойди от меня. Отойди к двери.
— Что?
— Отойди.
Она отошла.
Я отправил Андрея в аптеку.
Задача была простая: маски, любые, сколько дадут, и нормальный градусник.
Он вернулся через сорок минут с двумя упаковками — по десять штук в каждой — и сказал, что это последние в двух ближайших аптеках и что провизор посмотрел на него с интересом.
Двадцать масок.
Через три недели за такую коробку будут драться. Через месяц люди начнут шить их дома из марли, а государства — перехватывать чужие грузы прямо на лётном поле.
А в тот день я купил двадцать штук, и на меня посмотрели с интересом.
Градусник пискнул.
Тридцать семь и пять.
Всё.
Пазл сложился.
Я стоял посреди номера в дорогом отеле, с градусником в руке и безвкусным пончиком на тарелке, и понимал простую вещь.
Пока официальный Нью-Йорк рапортует о нулях, пока врачи выписывают средства от сезонного гриппа, а биржевые брокеры доедают свои стейки — я тихо, без шума и без всякой торжественности становлюсь одним из первых больных этого города.
Не «одним из». Одним из первых.
А теперь самое неприятное.
Я сел и начал считать назад.