Страница 90 из 182
Когда об этой конторе напишут все газеты, когда её начнут обсуждать в каждом чате, когда в неё побегут десятки тысяч частных инвесторов со своими тремя тысячами долларов — оборот вырастает в сто раз за одну сессию.
Вот тогда покупатель появляется.
Значит, выход надо делать не когда удобно.
Выход надо делать в толпу.
А потом, уже под вечер, меня догнала мысль, которая за тридцать пять лет ни разу не приходила мне в голову.
—
Я помнил, чем кончится история с масками.
Помнил хорошо, до цифр: сорок один доллар на максимуме, а потом вдвое вниз, до двадцати с небольшим.
И я всегда считал это нормальным. Обычный сдувшийся пузырь, каких на рынке сотня в год.
А в тот вечер я сел и посчитал.
Тут не сходится.
Бумага рухнула вдвое.
Не на новостях о том, что вирус отменяется. Не потому, что маски перестали быть нужны — они были нужны всё лето, всю осень и весь следующий год.
Товар был в дефиците. Реальном, физическом. За него дрались правительства.
И на этом фоне акции производителя складываются вдвое.
Мне говорили: конкуренты. Открылись новые производства, рынок насытился.
Я в это верил ровно до того вечера, пока не задал себе один вопрос.
За сколько строится завод?
Ответ известен любому, кто хоть раз строил что-нибудь сложнее гаража.
Линия по выпуску респираторов — это оборудование, помещение, сертификация, сырьё, персонал. Полгода в лучшем случае. Обычно год.
За неделю не строится ничего. За неделю можно только объявить, что ты собираешься строить.
А бумага сложилась вдвое как раз за один день.
Значит, дело не в конкурентах.
Значит, кто-то продал.
Обычная фиксация прибыли? Конечно, была.
Только фиксация прибыли не роняет бумагу вдвое. Она роняет её на пятнадцать процентов, на двадцать, и потом рынок отдыхает и идёт дальше.
Чтобы сложить бумагу вдвое, нужен кто-то, кто вылил в стакан весь свой объём. Целиком. Не считаясь с ценой.
Кто-то очень крупный. И очень торопившийся.
Я сидел в кресле и смотрел в окно.
И думал совершенно дикую вещь.
А что если там был человек?
Не спекулянт, не фонд, не алгоритм.
Человек, который знал.
Который в феврале двадцатого зашёл в эту маленькую контору с большими деньгами — потому что помнил, что будет. Который просидел в ней ровно до пика.
А потом вышел. Всем объёмом. За один день.
Потому что знал не только про рост. Он знал и про то, что будет после.
Я встал и прошёлся по номеру.
Бред.
Совершенно очевидный бред, и я это себе сказал вслух.
Только он не уходил.
Смотрите, как это выглядит с моей стороны.
Я объясняю дочери про вагоны. Про то, что миров много и они идут один за другим, и что я просто перешёл в тот, который едет следом.
Я объясняю это как красивую догадку. Как способ примириться с тем, что мои сыновья остались в другом составе.
А если это правда?
Если вагонов действительно много — почему я решил, что в каждом из них едет ровно один человек с расписанием в кармане?
Вот тут мне стало по-настоящему нехорошо.
Потому что из этого следовало и второе.
Если в том вагоне, из которого я вышел, кто-то мог сидеть с моим же знанием — то и здесь я могу быть не один.
А если там и тогда тоже он был?
Если где-то в этом городе, в то время , ещё один такой же сидел перед экраном и заводил деньги в те же самые бумаги?
Я налил себе воды и сел обратно.
Хватит.
Я мужик пятидесяти одного года и всю жизнь занимаюсь тем, что отличаю факты от фантазий. Фактов у меня ноль. Есть цифра — сорок один и потом двадцать один. Всё.
У этой цифры может быть десять объяснений, из которых девять скучные.
Я выбрал скучное и закрыл тему.
Хотя, если совсем честно, не закрыл.
Я с того вечера иногда смотрю на резкие движения в мелких бумагах чуть внимательнее, чем следовало бы.
Просто на всякий случай.
К вечеру всё было заведено.
Путы на пять имён. Маски на три компании. Позиции стоят, ордера исполнены, документы Джону-младшему ушли.
Андрей уехал около десяти. Полина позвонила из офиса — сказала, что задержится, и голос у неё был довольный.
Индекс в этот день закрылся на историческом максимуме.
Три тысячи триста восемьдесят шесть пунктов.
Выше он не будет ещё очень долго.
Я вышел на балкон и постоял на холоде.
Февраль. Ветер с реки. Сыро.
Внизу шёл вечерний Нью-Йорк — фары, зонты, огни витрин, очередь у какой-то двери, из которой валил пар и музыка.
Люди стояли в этой очереди по пятнадцать минут, мёрзли и никуда не уходили, потому что внутри было хорошо.
Всё было хорошо.
Абсолютно у всех.
В последний раз.
Я постоял ещё немного и вернулся в номер.
Налил себе на два пальца, выпил, разделся и лёг.
В горле першило.
Странно так, будто песка насыпали.
Я решил, что это от холода.