Страница 89 из 182
Всё. Вот вся идея, целиком, в четырёх словах. Остальное — арифметика.
К обеду ордера встали.
Итоговая позиция колебалась в пределах плюс-минус одного-двух процентов.
Казалось бы — ноль. Ничего не заработали.
На самом деле это был отличный результат.
Потому что индексы в эти дни росли. Рынок шёл вверх, и наши путы, стоящие против рынка, по всем законам должны были таять на глазах.
А они держались.
Значит, кто-то ещё, кроме нас, уже начал покупать защиту. Тихо, как и мы.
Дальше был второй ход, и вот он мне нравился больше всего.
Мы продали полупроводники.
Ту самую бумагу, которой Андрей за третьим стаканом дразнил Джона-младшего, — технологическую компанию, которую я якобы заставлял его брать и усреднять на просадках.
Приманка отработала. Джон-младший посмеялся, назвал меня старым ослом, а потом сам полез в сделку.
Теперь приманка была не нужна, и мы её продали.
Есть в этом что-то приятное. Наживка, на которую поймали человека, оплатила следующий ход.
Десять миллионов от продажи полупроводников. Плюс мой личный миллион — тот самый, что лежал на моём счету, потому что больше там ничего и не лежит.
И сорок тысяч Полины.
—
Вот про эти сорок тысяч надо отдельно.
Это были все её деньги. Все, до последнего цента.
То, что она собирала три года, откладывая с каждой зарплаты на оплату учёбы.
Учёба к тому времени была оплачена — я внёс за два года вперёд, она видела уведомления, и мы по этому поводу уже поссорились ровно один раз.
И у неё впервые в жизни оказались свободные деньги.
Сорок тысяч.
Для меня это стоимость нескольких перелётов. Для неё — работа по двенадцать часов в сутки.
Нервничала она сильнее всех.
Гораздо сильнее меня и уж точно сильнее Андрея, который в тот день заводил тридцать миллионов и был абсолютно спокоен, потому что тридцать миллионов у него не последние.
Она проверяла котировки каждые двадцать минут.
Она делала это незаметно. Думала, что незаметно.
Риск измеряется не суммой.
Андрей ставил тридцать миллионов и рисковал частью капитала. Я ставил миллион и не рисковал ничем вообще.
А она ставила сорок тысяч и рисковала всем, что у неё есть.
По-настоящему из нас троих в тот день рисковал ровно один человек.
Десять миллионов от продажи мы завели в маски.
И вот тут выяснилась проблема, которой я, честно говоря, ждал, но недооценил.
Проблема называется ликвидность.
Объясняю на пальцах, потому что это та вещь, на которой горят люди гораздо умнее меня.
У большой бумаги — банка, нефтяника, технологического гиганта — в день проходят миллиарды. Ты можешь завести туда сто миллионов, и никто этого не заметит: твой ордер растворится, как стакан воды в озере.
А у маленькой конторы, которая делает респираторы, дневной оборот в тот момент был около двух миллионов долларов.
Два.
Это весь объём, который проходит через бумагу за целый торговый день.
А у нас на входе было одиннадцать.
Десять от продажи полупроводников, мой миллион и сорок тысяч Полины.
Плюс деньги Джона-младшего, которые он завёл следом, потому что видел наши документы и шёл за нами шаг в шаг.
Итого в бумагу, где за день проходит два миллиона, полезло больше двадцати.
—
Дальше арифметика простая и неприятная.
Ты не можешь купить того, чего никто не продаёт.
В стакане на продажу стоит какое-то количество бумаг по пять долларов. Ты их выбираешь целиком. Дальше стоят по пять двадцать — выбираешь и их. Потом по пять пятьдесят.
Через час торгов ты обнаруживаешь, что покупаешь уже по семь.
Причём поднял цену не рынок. Поднял её ты сам, своими же деньгами.
—
Значит надо заходить в течении нескольких ь дней Заходить кусочками, стараясь не выделяться на общем фоне.
Это, между прочим, отдельная работа, и работа нудная. Сидишь и весь день скармливаешь рынку кусочки, глядя, как он их переваривает.
Всё равно подняли.
С пяти до семи. Своими руками.
—
Это плохо по трём причинам.
Первая. Мы испортили себе среднюю цену. Последнюю треть позиции мы купили на сорок процентов дороже первой.
Вторая. Мы оставили след. Такой объём в такой бумаге видно всем, у кого есть глаза. Через два дня в чатах уже обсуждали, что в респираторах сидит кто-то крупный.
И третья, главная.
Семь долларов — это цена, до которой бумага по-хорошему должна была дойти дня через два. Сама, на новостях.
Мы её туда затащили заранее. То есть взяли часть будущего движения и потратили её на собственный вход.
Хорошая новость была одна, зато весомая.
Мы всё равно уже сидели в прибыли, и главное движение было впереди.
Через девять дней эта бумага пойдёт так, как маленькие бумаги ходят раз в десять лет.
—
Но настоящая проблема была не во входе.
Настоящая проблема — выход.
Зайти в бумагу с двумя миллионами дневного оборота, имея двадцать, — тяжело, но можно. Растянул, потерпел, переплатил, зашёл.
А выйти?
Чтобы продать на двадцать миллионов, нужен кто-то, кто на двадцать миллионов купит.
В обычную среду такого человека не существует. Его просто нет в природе.
Ты выставляешь свой объём — и обрушиваешь цену собственной продажей, ровно так же, как поднял её собственной покупкой. Только вниз это происходит вдвое быстрее, потому что вниз всегда быстрее.
Я эту ошибку видел десятки раз.
Человек угадывает бумагу. Заходит. Всё растёт, он молодец, он гений, он показывает жене экран.
А потом пытается зафиксировать — и обнаруживает, что вся его прибыль существовала только на бумаге. Что продать он может процентов двадцать позиции по нормальной цене, а остальное — как получится.
И вот тут выясняется главное правило, которое я вбивал в голову всем, кто у меня учился.
Деньги не там, где ты купил. Деньги там, где ты продал.
Есть, к счастью, одна особенность, и на ней всё и строится.
Маленькая бумага в момент истерики торгует не два миллиона в день.
Она торгует пятьдесят. Сто. Двести.