Страница 88 из 182
А так как тридцать миллионов ушло в фонд и эти деньги уже работают — независимо от того, в сухом остатке у меня свободными остаётся три с половиной миллиона.
Я невольно усмехнулся, почувствовав, как алкоголь приятным теплом оседает внутри.
— Что, в общем-то, неплохо. Но получается что имею желание купить дом — но не имею возможности. Имею возможность купить козу — но не имею желания…
— Чего? — ошарашенный Андрей посмотрел на меня, застыв со стаканом в руке. — Какую ещё козу?
— Чёрт, всё время забываю, что ты у нас турок не русский, и «Кавказскую пленницу» не смотрел, — я качнул головой,
— Смотрел - удивил меня Андрей . Мы с Алисой как-то смотрели... Хорошая комедия,.
— Ну, хоть чему-то моя дочь тебя научила, — с тёплой полуулыбкой отозвался я.
Услышав про Алису, Андрей мгновенно погрустнел. Он опустил взгляд, качнул остатки льда на дне стакана и тихо произнёс:
— Знаешь, я вот сейчас без Алисы всего две недели — и уже места себе не нахожу. И, честно говоря, вообще не представляю, как ты всё это держишь в себе. Я же знаю и помню, как ты любил Катю, и...
— Андрюха, — сухо и устало перебил я его, — сваливай к себе в номер и ложись спать.
Андрей коротко кивнул. Он не стал спорить или оправдываться, молча поднялся из-за стола и начал аккуратно собирать в стопку графики и распечатки документов, прекрасно понимая, что влез не в своё дело и наступил на самую болезненную мозоль.
Ковырять то, что произошло с Катей, сейчас было смертельно опасно. Да, я любил её. Двадцать лет строился этот мир, ради неё и детей вырывались эти миллионы, а в итоге всё свелось к жестким юридическим формулировкам, взаимным претензиям и окончательному разделу счетов. Но позволить себе раскиснуть или погрузиться в жалость к себе перед девятнадцатым февраля я не имел никакого права. За Андреем тихо защёлкнулась дверь. В номере установилась тяжёлая, звенящая тишина.
Я так и не рассказал ему главного. Не объяснил, что этот миллион — точно такая же ставка, какую я делал в 1987-м, в 1998-м и в 2008-м. Это не просто цифра в ведомости, а инструмент. Сумма, необходимая для того, чтобы в очередной раз пройти по самому лезвию бритвы и на выжженных руинах чужой беспечности выстроить собственный мир — тихий, автономный и закрытый, где я наконец буду в безопасности.
А сорок тысяч — это были деньги Полины. Их нужно было точечно вложить в акции производителя масок, чтобы на полученную прибыль её мать смогла без долгов и унизительных кредитов выкупить свою половину дома. В старой книжной истине не хватало одной важной детали: мы в ответе не только за тех, кого приручили сами, но и за тех, кого искренне любят прирученные нами люди.
Я подошёл к столу, опустил крышку ноутбука и выключил свет. За окном в немом, тревожном оцепенении застыл ночной город, всё ещё не знавший, что его привычный мир доживает самые последние часы.
День начался торжественно.
По-другому не скажешь. Все были на взводе, хотя ничего ещё не происходило и произойти не могло — до открытия оставались часы.
Мы с Андреем сидели у мониторов и перекликались короткими сухими фразами, как перекликаются люди, которые всё уже сказали накануне.
За окном лениво рассветало. Улицы вязли в сером тумане,, где-то внизу мусорная машина третий раз подряд не могла развернуться.
А на экранах тихо бежали котировки.
— Выписку по круизам перепроверил? — не поворачивая головы, спросил Андрей.
— Да. Позиция встала ровно, без перекосов. Ордера исполнились по базовой.
— А юридический блок для Джона-младшего?
— В отправленных. Ушёл вчера в двадцать два сорок.
Я откинулся в кресле.
— Пусть его аналитики до вечера ломают зубы об наши формулировки.
Есть особое состояние — за несколько часов до того, как всё начнётся.
Оно похоже на то, что бывает перед дракой, только длиннее и тише. Руки не дрожат, голова работает ясно, а внутри стоит ровный гул.
Я это состояние знаю с восемьдесят седьмого. Мне тогда было восемнадцать, я сидел во Франкфурте с проводным телефоном, смотрел на часы и ждал, когда в Нью-Йорке откроют.
Тридцать три года прошло.
Всё то же самое: часы, ожидание, ровный гул.
Биржа в те дни штамповала рекорд за рекордом.
Каждое утро — новый исторический максимум. Каждый вечер — заголовки о том, что экономика в лучшей форме за десятилетие.
Люди покупали. Не потому, что что-то посчитали, а потому, что растёт. Это самая заразная болезнь на свете, и от неё нет прививки.
А мы в это самое утро тихо заходили в путы. На понижение.
Со стороны это выглядело как чистое сумасшествие.
Представьте: рынок на вершине, все счастливы, аналитики поднимают прогнозы — а два человека в номере отеля покупают страховку от конца света.
Причём покупают её дёшево, потому что в такие дни страховка стоит копейки. Никому не нужна страховка от пожара, когда всё сухо и солнечно.
Через месяц эта же страховка будет стоить в двадцать раз дороже, и купить её будет не у кого.
Десять миллионов долларов — гигантская сумма для аккуратного набора короткой позиции.
Тут надо объяснить, потому что это не так очевидно.
Если бы мы завели все десять одним ордером, произошло бы сразу две плохие вещи.
Первое: мы прогнули бы стакан. Цена на путы поехала бы вверх от нашей же покупки, и последнюю половину позиции мы купили бы заметно дороже первой.
Второе: мы засветились бы. Крупный единовременный вход виден всем, у кого есть терминал. Через полчаса об этом уже пишут в чатах: кто-то очень крупный ставит против роста биржи.
Поэтому мы размазывали.
По ценам. По срокам исполнения. По нескольким счетам. Кусками, которые не выделяются на общем фоне.
Работа была аккуратной, скучной, кропотливой работы, где нет ни одного эффектного жеста.
Так и делаются большие деньги. Не рывком. Пылесосом.
Пять имён.
Крупнейший круизный оператор мира.
Второй круизный оператор, тот, что берёт массой.
Один из столпов американской гражданской авиации.
Международная гостиничная сеть, чьи номерные фонды по всей планете через месяц опустеют одновременно.
И казино с курортами в Лас-Вегасе — город, который живёт исключительно тем, что в него приезжают.
Я смотрел на этот список.
Люди перестанут перемещаться.