Страница 92 из 182
Симптомы пошли утром девятнадцатого — першение. Значит, заразился я примерно за три-пять дней до.
То есть где-то между четырнадцатым и шестнадцатым.
Где? Да где угодно. Самолёт из Чикаго. Аэропорт. Метро, на котором я, романтик, поехал к Полине вместо такси. Ресторан. Лифт. Такси. Отель.
Найти источник невозможно, и искать его бессмысленно.
Важно другое.
Заразным человек становится примерно за двое суток до первых симптомов.
Значит, я был заразен с семнадцатого.
Дальше я просто перечислил.
Семнадцатое. Весь день с Андреем в номере, стол на двоих, одни и те же распечатки, один и тот же кофейник.
Восемнадцатое. Опять Андрей, весь вечер. Ночью — Полина.
Девятнадцатое, то есть сегодня. Андрей. Полина. Официант, который принёс завтрак. Горничная. Человек на ресепшене, которому я минуту объяснял насчёт счёта.
А ещё позавчера Андрей поехал от меня домой.
Домой — и слава богу Алиска с Иваном улетели.
Вот здесь, если по-честному, у меня впервые за весь февраль по-настоящему похолодело внутри.
Не когда мне сказали про суд. Не когда меня клали на асфальт лицом вниз.
А сейчас.
Я двенадцать дней строил конструкцию, чтобы увезти семью подальше от этой заразы.
Я продал дом. Я поссорился с женой. Я выкрутил руки восьмидесятилетнему старику. Я посадил дочь в самолёт и отправил её поднимать ковчег.
Я всё рассчитал.
Кроме одного.
—
Что мог заразу в этот ковчег принести лично .
Я снял с тарелки безвкусный пончик, посмотрел на него и выбросил в мусорное ведро.
Потом надел маску.
И взял телефон, чтобы позвонить Алисе. Мой полет 1 марта отменяется и Андрея тоже
Весь день, несмотря на насморк и ломоту, которая разбирала тело по суставам, я продолжал работать.
Номер у нас был двухкомнатный. Я лёг в спальне и официально объявил её заразным сектором.
Так и сказал: заразный сектор. Вслух, серьёзным голосом, в половине третьего дня.
Тут, кстати, стоит отметить одну деталь.
Слова «карантин», «самоизоляция», «социальная дистанция» в феврале двадцатого ещё ничего не значили. Их знали эпидемиологи и человек двести любителей.
Никаких правил не существовало. Никто не требовал носить маски, не разводил людей по секторам и не считал метры.
То есть я ввёл карантин в отдельно взятом гостиничном номере примерно за три недели до того, как это слово выучила планета.
И вот вам результат: карантин не сработал.
Ни на секунду.
Первым сломался Андрей.
Точнее, он даже не ломался — он просто отказался уходить.
Я его гнал. Я сказал: собирайся, езжай домой, сиди там и не приближайся ко мне неделю.
Он посмотрел на меня, махнул рукой и уселся в кресло прямо у прохода в спальню.
— Какой смысл, Игорь?
— Такой, что ты можешь не заболеть.
— Я вчера с тобой пил из одной бутылки. Позавчера мы восемь часов сидели за одним столом. Ты мне в лицо кашлял два дня.
Он пожал плечами.
— Поздно пить боржоми. Бункер не спасает.
Он был прав, и я это знал лучше него.
Если человек три дня просидел со мной в одной комнате, его судьба уже решена — и решена она была позавчера, а не сейчас.
Карантин работает до. После он превращается в ритуал.
С Полиной мы едва не переругались в дым.
Я требовал. Не просил — требовал, тем самым голосом, которым разговаривают с подчинёнными и который дома употреблять нельзя.
Надень маску. Собери вещи. Езжай к себе. Не подходи ко мне ближе двух метров.
Зачем тебе это? Зачем тебе хватать эту дрянь? У тебя мать, к которой ты собралась переезжать. Иди отсюда.
—
Она молча слушала.
Потом не выдержала.
— Перестань строить из себя одинокого волка!
Она сказала это громко, на весь номер, и Андрей в кресле сделал вид, что его тут нет.
— Ты что, самый умный? Думаешь, ты тут один всё решаешь?
Она стояла посреди комнаты — тонкая, взъерошенная, с горящими глазами.
— Даже если сейчас всё рухнет к чертям, границы закроют и самолёты перестанут летать — мы всё равно никуда не денемся. Я тебя не брошу. Понял? И не надейся.
И я замолчал.
Первый раз за очень долгое время мне было нечего ответить.
К вечеру за окном стемнело.
Мы так и просидели втроём в этом двухкомнатном номере.
Трое соединенных невидимой заразой людей, которые за две недели намертво связали свои судьбы, — и всё это накануне крупнейшего обвала за сто лет.
Часов в восемь Андрей молча взял градусник.
Померил.
Посмотрел.
Ничего не сказал, положил обратно на стол и пошёл на кухню налить воды.
Я взял градусник и посмотрел сам.
Тридцать семь и восемь.
—
— Андрей.
— Ничего не хочу слышать, — сказал он из кухни. — Я предупреждал, что бесполезно.
Полина легла спать со мной.
Просто пришла в спальню, откинула одеяло и легла.
Я даже не стал ничего говорить. Смысла не было никакого: если она собиралась заразиться, она это уже сделала, ещё позавчера, и мои возражения годились разве что для чистой совести.
—
Вот так мы соблюдали карантин.
Вот так его будут соблюдать все.
—
Я потом много об этом думал.
Через месяц полмира будет сидеть по домам, а вторая половина — объяснять, почему именно ей можно выйти.
И у каждого будет своя причина, и каждая причина будет уважительной.
Отвезти маме лекарства. Проведать одинокого друга. Выгулять собаку, которой обязательно надо в тот самый парк. Съездить на дачу, потому что там воздух. Обнять внука один раз, я же в маске.
Миллиарды людей, каждый из которых точно знает, что правила — для остальных.
—
И вот что я хочу сказать про это без всякого морализаторства.
Я не имею права судить ни одного из них.
Потому что в тот вечер я знал про эту заразу больше, чем девяносто девять процентов врачей планеты. Я знал, что будет в марте, в апреле и в мае. Я знал цифры смертности по возрастам.
И я нарушил все правила за шесть часов.
Не потому, что дурак. А потому, что в кресле сидел человек, которого бесполезно было выгонять, а в дверях стояла женщина, которая сказала «я тебя не брошу».
—
Карантин ломается не о глупость.