Страница 84 из 182
Глава 22 Лейк Форест 2
Полина была в номере и всё поняла с первой секунды.
У женщин на такие вещи чутьё, которого не объяснишь. Я вошёл, снял пальто и не сказал ни слова — а она уже знала, что я на взводе
Расспрашивать не стала.
Не спросила «что случилось», не сделала участливое лицо, не подошла обнимать. Просто посмотрела спокойно и тепло и вернулась к своему.
Захочешь — расскажешь. Не расскажешь — значит, не так и важно.
Интересно это врожденное или это воспитание страны где статус женщины таков что не приветствуется лишние расспросы?
Просто оставляет тебя в покое и все
Это, оказывается, самое редкое, что бывает между людьми.
Я заставил себя улыбнуться и перевёл разговор на её дела.
-Как мама. Что успели посмотреть.?
Она достала телефон и открыла галерею.
Дом. Двухэтажный, обшитый светлым сайдингом, крыльцо в три ступеньки, лужайка в снегу, ровная чистая улица без сквозного движения.
Район там простой, рабочий — это видно. Но видно и другое: за домами следят. Подстрижено, покрашено, у одного соседа перед въездом стоит лодка на прицепе, у другого баскетбольное кольцо над воротами гаража.
Нормальная человеческая улица.
— Смотри, — сказала Полина, листая. — Тут выходит около двухсот тысяч.
Она перелистнула ещё.
— И главное — отсюда до Лейк-Фореста минут двадцать.
Двести тысяч против трёх миллионов.
Я на секунду задержался на этой мысли, потому что дело было не в деньгах.
Дело было в двадцати минутах.
Двадцать минут на машине — это, если по-московски, соседний район. Это как от Крылатского до Кутузовского, а в пробку — как доехать до магазина.
Мы всю жизнь измеряем расстояния временем, а не километрами. И по этой мерке её мать и мой берег с чайками оказались практически на одной улице.
— Мама хочет сюда переехать, — сказала Полина.
— Из Нью-Йорка совсем?
— Совсем. У неё тут сестра, вдвоём легче. Сестра зовёт жить к себе.
Она пожала плечом.
— Но мама не хочет быть приживалкой.
И дальше она сказала вещь, ради которой, наверное, и показывала мне эти фотографии.
— Я доучусь и приеду сюда. И куплю маме половину дома.
— Половину?
— Половину. Тётин дом стоит примерно столько. Я внесу половину, и они будут владеть пополам.
Она посмотрела на экран телефона.
— Тогда мама не будет чувствовать, что живёт из милости. Она будет хозяйка.
Я слушал и молчал.
Двадцать пять лет. Работа на ресепшене, вечерний университет, долг за обучение, который она тащила три года.
И у неё уже есть план на десять лет вперёд, и в этом плане главное — не купить, а сделать так, чтобы мать не чувствовала себя приживалкой.
Интересно , а мои дети ,также будут волноваться за меня ?
Или у них папа железный феликс ?
Она вдруг спохватилась.
— Игорь, извини. Я тебя гружу своими делами, а ты пришёл нервный
Помолчала.
— С тобой всё в порядке?
Вот тут меня и накрыло.
Не от вопроса. От того, каким тоном он был задан.
После двух часов торга с Катей — с её претензиями, с «мы столько лет прожили», с попытками юридически подтвердить, что я ей должен, — этот простой человеческий вопрос подействовал как открытое окно в душной комнате.
Здесь не надо было воевать. Не надо было просчитывать, что за фразой стоит и куда меня ведут.
Человек просто спросил, всё ли у меня в порядке. И ему был нужен ответ, а не позиция.
— В порядке, — сказал я.
И ушёл в ванную, потому что врать в лицо ещё не научился.
Дальше буду честен, раз уж взялся.
Мне было тоскливо.
Не по Кате. Вот это я хочу сказать прямо и без всякого кокетства: по Кате я не скучал ни одного дня.
Я скучал по дому.
По дому, которого больше нет и который я сам продал в декабре.
По тому, что я знал, где лежат чашки. Не «примерно», а точно — какая полка, какая половина полки.
По запаху, который зимой шёл из кухни в семь утра.
По тому, что в этом доме всё работало само. Двадцать два года машина крутилась без моего участия: кто-то покупал, кто-то стирал, кто-то помнил, что у Ани в четверг репетитор.
—
Вот об этом мужики и тоскуют. Не по женщине.
По конструкции.
Мужчина строит дом как механизм: чтобы гудел, чтобы всё было на своих местах, чтобы можно было прийти вечером и ни о чём не думать.
А когда механизм ломается, оказывается, что женщина была его центральной шестерёнкой и что без неё остановилось всё сразу.
И ты стоишь посреди этого и понимаешь, что скучаешь не по человеку, а по тому, как было устроено.
Признавать это стыдно. Поэтому мужики про это и не говорят.
А второе, что я в тот вечер понял, было хуже первого.
Мне было страшно.
Не потому, что она молодая, а я нет. И не потому, что она может уйти — уйти может любой, это как раз в порядке вещей.
Страшно было другое.
Я один раз уже строил. Двадцать два года, честно, руками, вкладывая всё, что имел.
И сломал.
Причём не за один вечер. Я ломал это постепенно, каждый день понемногу, из самых лучших побуждений, и до января был совершенно уверен, что делаю всё правильно.
В пятьдесят один год ты уже знаешь цену вопроса.
Знаешь, что общая жизнь строится не за год. Не за три. Лет за десять, и это если повезло.
А десяти лет впереди у меня, может, и есть, но вторых десяти — уже нет.
И главное.
Руки-то у меня те же самые.
Вот это и есть настоящий мужской страх, о котором не пишут в книжках.
Не «она меня бросит».
А «я снова построю вольер».
Тёплый, сытый, безопасный, с самыми лучшими намерениями. И через десять лет буду стоять у стекла, смотреть на живого человека, который перестал быть живым, и снова не понимать, в какой момент я это сделал.
Я вышел из ванной.
Полина сидела на кровати с телефоном и подняла голову.
— Ну как?
— Нормально, — сказал я. — Слушай, а покажи ещё раз ту улицу.
Она показала.
Мы просидели с этими фотографиями ещё час. Смотрели чужой дом за двести тысяч на простой рабочей улице в получасе от того берега.
И это, если честно, был лучший час за весь день