Страница 52 из 182
Первый вечер за полгода хорошо и этот был последний наш вечер, когда мне было по-настоящему хорошо. Завтра самолёт. Завтра всё кончается. Поля сидела за столиком с мокрыми глазами и держала мою руку.
И вместо того чтобы встать и уйти, я сказал: да ерунда, посидим ещё немного.
Мы просидели два часа.
За эти два часа я успел ещё дважды подойти к сцене и один раз протанцевать медленный номер, прижавшись щекой — той, которая не болела, — к её виску.
Если бы я вышел тогда, когда мне сказали, ничего бы не было.
Это, кстати, вся моя жизнь в одном абзаце. Меня предупреждают, я знаю, что предупреждают правильно, и остаюсь, потому что мне хорошо.
Вышли мы в начале третьего.
Улица была пустая и мокрая. Ветер, фонари, мусорные баки у стены, где-то далеко сирена — обычный ночной звук, никто на него уже не реагирует.
Такси не было.
Я вспомнил, что заказал машину по приложению ещё внутри, минут двадцать назад, и полез в телефон посмотреть, где она.
Вот в этот момент я и выпал из мира примерно на три секунды.
Голова опущена, руки заняты, глаза в экране.
Ошибка номер три, и она была последней.
Их было двое.
Те же самые. Они, оказывается, никуда не ушли — просидели два часа в машине через дорогу.
Первым шёл латинос. Он шёл быстро, почти бежал, и я услышал его на два шага раньше, чем увидел, — по звуку подошв по мокрому асфальту.
Я успел убрать голову.
Почти успел.
Он врезал мне сбоку, вскользь, и попал уже во второй раз в ту же скулу.
Дальше я всё-таки ушёл.
Не в панику и не в ярость.
Туда, куда я ухожу всегда. Внутрь.
Там нет ни звука, ни боли, ни мыслей. Есть только чужие руки, чужой центр тяжести и очень много времени.
Меня этому учили долго и в разных местах.
Настоящая драка выглядит отвратительно. Это не кино. Двое взрослых мужиков сопят, хрипят, скользят на мокром асфальте, у кого-то задирается куртка, кто-то попадает не туда, куда целился, и всё заканчивается за то время, пока закипает чайник.
Красиво выглядит спорт. Спорт я как раз люблю, я до сих пор выхожу на ковёр, и там есть правила, судья и врач.
Здесь врача не было.
Латиноса я взял на движении.
Он шёл вперёд, и бить его было не нужно. Нужно было только помочь ему идти дальше, чем он собирался.
Я поймал его за руку, довернул и посадил на асфальт — коротко, спиной, вложив в это всю его собственную скорость.
Он сел с открытым ртом и повесил голову.
—
Второй был опаснее.
Он не бежал. Он шёл.
И на ходу лез правой рукой за спину, под куртку, за пояс.
Вот в эту секунду мне стало по-настоящему нехорошо.
Потому что за поясом у человека в три часа ночи на авеню Би может лежать ровно одна вещь.
—
Достать я ему не дал.
Скажу здесь только одно: у человека, который тянется за спину, обе стороны корпуса на секунду открыты, а правая рука занята.
Мне хватило этой секунды.
Я вошёл в него плечом, снёс к стене, зажал запястье и повернул кисть туда, куда она не поворачивается.
Щёлкнуло.
Он заорал. Тяжёлое упало на асфальт и звякнуло о решётку водостока.
Я приложил его лицом о кирпич — один раз, не сильно, чтобы дошло, — и держал.
—
И тут сзади закричала Поля.
—
Латинос поднялся.
С такой посадки нормальный человек встаёт секунд через двадцать, и то на четвереньки. Он встал за пять и сразу пошёл.
Я увидел его лицо и всё понял.
Глаза пустые. Зрачки во всю радужку. Рот приоткрыт, дышит ртом, и на подбородке кровь — он, кажется, прикусил язык при падении и даже не заметил.
Он был под чем-то. Хорошо под чем-то.
Такому человеку бесполезно ломать волю. У него её сейчас нет. Он не чувствует ни боли, ни страха и будет идти, пока не перестанут работать ноги.
—
Я отпустил первого.
Тот сполз по стене и остался сидеть.
Развернулся.
—
Латинос махал широко.
Так дерутся все, кого никто никогда не учил: замах от плеча, обе руки внизу, голова открыта, и каждый удар несёт за собой всё тело.
Один такой прошёл над ухом. Второй я снял плечом.
Дальше я перестал отступать.
Левой прямой в лицо. Не для того, чтобы уронить, — для того, чтобы остановить движение и вернуть себе дистанцию. Он мотнул головой и попёр дальше.
Ещё раз левой. И ещё раз.
Он не почувствовал ни одной.
—
Тогда я опустил руку и ударил правой в корпус.
Ниже рёбер, справа, туда, где у человека печень и где не помогает уже никакая химия.
Вот это дошло.
Он согнулся. Не упал — согнулся, и на секунду его голова оказалась ровно там, где нужно.
Левый боковой в челюсть.
И всё.
—
Он лёг на бок, тяжело, всем телом, как ложится мешок с картошкой.
Дышал. Шевелился. Пытался опереться на локоть и не мог.
Я отошёл на два шага и опустил руки.
—
Четыре секунды. Ну, шесть.
Я стоял на мокром тротуаре, дышал ртом, и у меня начали трястись руки — не от страха, а от того, что бывает после, когда в кровь выбрасывается всё сразу и потом уходит.
Правая кисть горела.
Я не бил человека кулаком лет пятнадцать. Оказывается, за пятнадцать лет забываешь, до чего это больно самому.
—
Один сидел, привалившись к стене, и держал у живота сломанную кисть.
Второй лежал на боку и медленно, сипло дышал.
То, что не успели достать, валялось в двух метрах, у решётки водостока.
Я к нему не подошёл.
Не тронул ни ногой, ни рукой, не отпихнул, не накрыл — вообще ничего.
Это единственная вещь, которую я в ту ночь сделал абсолютно правильно.
Поля стояла у двери и смотрела на меня.
Не на них. На меня.
И вот этот взгляд я, наверное, не забуду никогда.
В нём не было ужаса. В нём было что-то другое — то, что появляется у человека, который до этой секунды видел одну версию тебя, а теперь увидел вторую и теперь думает, какая из них настоящая.
— Игорь...
— Отойди к двери, — сказал я. — И не подходи ко мне. Стой там.
Она послушалась.
—
Дальше было ровно то, что и должно было быть.
Сирена, которая до этого шла где-то далеко, оказалась совсем не далеко.
Две машины. Свет, крики, «руки», «на землю».
Я сед на пятки , до того как мне сказали. на мокрый асфальт, руки за голову
Вот это, кстати, второе, что я сделал правильно.