Страница 53 из 182
Ночью, на улице, где на асфальте лежит оружие, а рядом стоит мужик с разбитым лицом и двое воют, — единственная разумная стратегия — не пытаться ничего объяснять стоя.
Меня подняли и надели наручники.
Уже в машине я успел увидеть через стекло, как Поля что-то быстро и горячо объясняет полицейскому, тыча пальцем в сторону двери заведения.
Правильно объясняет. Там камера над коридором и камера над входом.
Умница.
И вот теперь, вместо того чтобы сидеть в самолёте с девчонками, я сижу на железной скамье в нижнем Манхэттене, в камере, где пахнет перегаром и хлоркой, и слушаю, как гудит засиженная мухами лампа.
Скула распухла. Левый глаз заплывает — к утру не откроется совсем. Костяшки на правой руке содраны,.
Напротив, у стены, спит какой-то мужик в мокрой куртке.
Первое февраля. Через шесть часов вылет.
Настя с Аней собраны. Алиса на нервах. Андрей, наверное, уже поднял всех, кого можно поднять в четыре утра, — а он может поднять многих.
Адвокаты разберутся. С этим всегда разбираются, это только вопрос времени.
Времени и не было.
Жалко Полю.
У неё завтра работа. У неё вообще завтра снова жизнь, и я в эту жизнь за неделю успел въехать, как грузовик в витрину.
—
Я откинулся затылком на стену и сцепил пальцы в замок.
Главное — не паниковать. Паника ничего не решает и жрёт ресурс, который сейчас нужен на другое.
Будем считать.
Что у нас есть., охранник, который лично приложил мне лёд, семьдесят свидетелей, из которых половина видела, как этих двоих выводили. пистолет на асфальте видели полицейские и что я не тронул ни пальцем.
Что против нас. Иностранец. Ночь. Двое пострадавших, у одного сломана кисть.
Ничего смертельного. Разберутся.
—
Знание что будет с этим городом через восемь недель, чем закончится март, что будет с нефтью в апреле и в какой день закроют небо не помогает во в таких тупых ошибках где твоя жизнь и жизнь близких может перевернулся и покатился по другим рельсам
Двое пьяных придурков сидели два часа в машине через дорогу — этого я не знал.
Потому что этого нет ни в одной хронике.
Такие вещи в историю не попадают. В историю попадают индексы и катастрофы, а не два дурака на углу Седьмой и авеню Би.
Я всю жизнь прожил с картой сокровищ, на которой отмечены материки — и ни одной ямы под ногами.
Хотя, если совсем честно, дело не в них.
Меня предупредили. Прямым текстом, берите такси и уезжайте.
Я всё слышал. Я всё понял.
И остался, потому что мне было хорошо.
Утром меня вызвали на допрос.
Что ж, надо отдать Голливуду должное: показывают они всё точно.
Кабинет, стол посередине, две привинченные к полу стулья, зеркало в полстены, о котором все всё понимают. По ту сторону стола — следователь с уставшим белым лицом человека, который заканчивает смену и хочет домой.
Единственное, чего в кино нет, — это запаха. В кино не пахнет.
Он быстро зачитал мне права и спросил, нужен ли переводчик.
Я качнул головой.
Он начал задавать вопросы.
Я пожал плечами:
— Без адвоката не говорю.
Он кивнул — по-моему, даже с некоторым облегчением — и меня отправили обратно.
В камере я честно попытался понять, правильно я сделал или нет.
С одной стороны, всё по правилам. Первое, чему учат взрослые люди: в чужой стране, ночью, с разбитым лицом — рот на замок и ждать юриста. Ничего не объясняй. Ты не оправдываешься, ты создаёшь материалы дела.
С другой стороны, была мысль выпрыгнуть побыстрее. Объяснить, показать камеры, попасть на рейс.
Я эту мысль додумал до конца и выкинул.
Рейс всё равно был потерян. Ещё в тот момент, когда меня клали на асфальт, аэропорт перестал быть вариантом. Так что торопиться было некуда, а вот наговорить лишнего в четыре утра, без сна, с заплывшим глазом — вполне.
Оставалось сидеть.
Правда, сосед по камере был так себе. Мужик в мокрой куртке, от которого пахло мочой, спал у стены и во сне разговаривал. Судя по интонации, ругался с кем-то, кто задолжал ему деньги.
Я его понимал. У меня тоже был такой разговор на этой неделе.
Через два часа меня вызвали снова.
Тот же кабинет, тот же следователь. И ещё один человек, которого утром не было.
Лощёный. Костюм, часы, папка, вид спокойный и слегка скучающий
Он посмотрел на следователя. Следователь встал и вышел.
Мне это, признаться, понравилось.
— Я босс Алисы, — сказал он. — Рад знакомству.
И протянул руку.
Тут я на секунду завис.
Двадцать лет я предлагал дочери помощь, и двадцать лет она отказывалась. Я предлагал деньги, связи, работу, и она вежливо, а потом уже и невежливо, объясняла мне, что справится сама.
И вот я сижу в наручниках в нижнем Манхэттене, а вытаскивает меня отсюда её начальник.
— Взаимно, — сказал я.
— У вас есть претензии? — спросил он. — Вас здесь били?
— Нет.
— Хорошо.
Он открыл папку, не глядя в неё.
— Тогда так. Новость хорошая: вас выпустят. Вы защищались, есть две камеры, есть охрана заведения и есть свидетели. Это не тот случай, где надо что-то доказывать.
— А плохая?
— Слушание через две недели. До этого вам придётся остаться в стране. Подписка о невыезде из города.
Он посмотрел на меня.
— Как вам?
Я быстро посчитал в уме.
Две недели — это середина февраля. Ещё три недели до девятнадцатого. И почти пять до того момента, когда всё это перестанет иметь значение.
Запас есть. Небольшой, но есть.
— Хорошо, — сказал я.
Он чуть приподнял бровь.
Люди в его профессии, видимо, привыкли, что на слова «вам придётся остаться в чужой стране под подпиской» реагируют как-то иначе.
Он постучал в стекло. Вернулся следователь.
Через полчаса, подписав всё, что мне дали подписать, я вышел на улицу.
Поля и Алиса сидели на скамейке возле автомата с кофе.
Вдвоём. Рядом.
Что между ними происходило эти шесть часов, я выяснять не стал. Есть вещи, в которые взрослый мужик не лезет из чистого инстинкта самосохранения.
Алиса встала первой.
Подошла, взяла меня за подбородок, повернула лицо к свету и осмотрела скулу — деловито, как осматривают царапину на машине.
Хмыкнула.
— Ну и где мы были, папуля?
— Алиса.