Страница 51 из 182
Глава 14 Драка
«Сижу за решёткой в темнице сырой» — классическая строка всплыла в голове сама собой, с сухой иронией. Только вместо орла за окном сидел я сам — в обшарпанной, смердящей перегаром камере, где над головой противно гудела засиженная мухами люминесцентная лампа.
Холодная металлическая скамья предварительного заключения в нижнем Манхэттене не располагала к комфорту. Я сидел, сцепив пальцы в замок. Главное — не поддаться панике. Паника — бессмысленно жрёт оперативную память.
А паниковать было от чего. Всё летело к чертям с ускорением свободного падения.
Ладно я — перебьюсь. Задержание... С этим адвокаты разберутся, это лишь вопрос времени. Но именно времени у нас не было вовсе.
План посыпался по цепочке.
... А ведь так хорошо всё начиналось.
Заведение оказалось именно тем, что я просил.
Мы поехали на самую границу — туда, где сытый, отглаженный Ист-Виллидж упирается в шершавый Алфабет-Сити. Угол Седьмой улицы и авеню Би.
Место стояло ровно на стыке двух миров. С одной стороны ещё горели огни дорогих бистро. С другой начинались обшарпанные пожарные лестницы, стены в граффити и перекрёстки, где действовали совсем другие правила.
Низкие потолки, полумрак, сцена размером с обеденный стол, на ней четверо. Контрабас, барабаны, клавиши и саксофон, у которого мундштук был замотан синей изолентой.
Туристов не было вообще. Публика сидела своя, местная, в основном темнокожая, пришедшая не за открыткой, а слушать.
И играли они так, что через двадцать минут я забыл, зачем вообще приехал в этот город.
Джаз я попросил сам. Чёрт его знает зачем. Мне почему-то казалось, что в последний вечер нужен именно живой джаз — не запись, не колонки, а когда ты видишь, как у человека на сцене раздуваются щёки.
Романтик, что тут скажешь. Я подошёл к сцене в перерыве и попросил кое-что сыграть. Заплатил. Потом попросил ещё раз и заплатил ещё. К третьему разу саксофонист уже кивал мне через зал, как старому знакомому.
Тут надо честно сказать одну вещь.
Я расслабился.
Не немного. Сильно.
Неделя прошла как один день. Поля взяла какие-то срочные отгулы, мы поставили весь внешний мир на паузу и практически не расходились — из этого кокона мы выбирались разве что за едой.
Я не буду делать вид, что это было просто увлечение.
Я к ней привык. За семь дней, в пятьдесят один год, я привык к человеку так, как не привыкал за годы. Даже боль от того, что случилось дома, отошла куда-то на второй план и стала тише.
Похоже, я переборщил с лекарством. Так бывает: пьёшь от одного, привыкаешь к другому.
Первое февраля. В этот день я и девчонки должны были лететь. Мы про это не говорили ни разу за всю неделю — и оба думали только об этом.
Поэтому в тот вечер я пил.
Не напивался — я вообще не умею напиваться, у меня организм так устроен, — но пил, и пил прилично. И Поля пила.
Мы танцевали. В зале, между столами, вместе с другими, и я, танцевал с Полей подвале на Седьмой улице так, как не танцевал никогда в жизни, потому что в моей жизни для этого просто не было предусмотрено времени.
Мне было хорошо.
Вот в этом и была вся проблема.
Взгляды я заметил.
Двое за столиком у стены. Заметил ещё в первый час, отметил и — впервые за тридцать лет — не сделал ничего.
Обычно я в таких случаях меняю позицию. Сажусь спиной к стене, прикидываю выходы, считаю, кто с кем и кто сколько выпил. Это не паранойя, это гигиена: то же самое, что мыть руки.
А в тот вечер я посмотрел на них, сказал себе «пьяные придурки» и вернулся к музыке.
Ошибка номер один.
Около половины двенадцатого я пошёл в туалет.
Возвращался по узкому коридору — в таких местах он всегда узкий, с трубами по потолку и одной лампой.
Они стояли у выхода. Оба.
Один плечистый, лет двадцати пяти, темнокожий. Второй пониже, постарше, латинос, с той развинченной пластикой, которая бывает у людей, знающих, что за ними кто-то стоит.
Оба хорошо приняли.
— Пропустите, пожалуйста, — сказал я.
Вежливо. Спокойно. Без всякого нажима, потому что нажим в такой ситуации — это приглашение.
Плечистый не двинулся.
— А чего это она с тобой? — сказал он. — Чёрная девочка с белым чёртом.
Второй засмеялся и добавил что-то про латину с гринго.
Дальше можно не пересказывать. Смысл был простой и старый как мир: «нам скучно, ты чужой, и у тебя женщина, которая, по-нашему, не должна быть с тобой».
Скажу здесь то, что считаю важным.
В том подвале сидело человек семьдесят. Ни один из них за весь вечер не посмотрел на нас косо. Мужик за соседним столиком угощал нас каким-то местным пойлом и объяснял, кто из музыкантов чей племянник. Женщина лет шестидесяти учила Полю двигать плечами и хохотала над моими попытками повторить.
А эти двое были просто двое пьяных придурков, которым нужен был повод.
Такие есть в любой стране, любого цвета и в любом районе, и в Москве их ровно столько же. Я это знаю точно.
Поэтому — никакого «они» и никаких выводов о ком-либо, кроме этих двоих.
— Пропустите, — повторил я.
И шагнул вперёд, потому что стоять и разговаривать в узком коридоре — самая глупая вещь, которую можно сделать.
Плечистый ударил.
Коротко, справа, без замаха — то есть не совсем дурак и, скорее всего, где-то занимался.
Попал.
Скула вспыхнула, в левом глазу лопнуло белым.
Я не отлетел и не упал, но повело меня прилично, и я приложился плечом о трубу.
Дальше набежала охрана.
Их там было двое, оба огромные, и они возникли из ниоткуда, как возникают в приличных местах.
Нас растащили за четыре секунды.
Я стоял, держась за трубу, и показывал на плечистого: он начал. Хозяин смотрел на камеру над коридором, потом на меня, потом на них — и всё понял.
Обоих вывели.
Молча, быстро, без разговоров. Профессионально.
Ко мне подошёл старший из охраны. Здоровенный дядька лет сорока, с седой полосой в бороде.
Приложил мне к лицу пакет со льдом. Посмотрел на скулу.
— Слушай, — сказал он. — Ничего страшного, до свадьбы заживёт. Но вы с девушкой берите такси и уезжайте. Прямо сейчас. Эти двое здесь местные, они никуда не денутся.
Я поблагодарил.
И не уехал.
Ошибка номер два.
Не уехал я по причине, которую сейчас изложу честно, без попыток себя обелить.
Мне было хорошо.