Страница 33 из 182
— И я тебе этого не сказал. Верно.
— А ушёл я в русскую нефть, — сказал я. — Осенью девяносто восьмого, сразу после дефолта, когда она стоила меньше, чем бумага, на которой её печатали.
Он смотрел на меня.
— Ты тогда не мог за мной пойти, я знаю. Но ты помнишь эту историю. Ты помнишь, чем она кончилась.
— Помню, — сказал он.
— Так вот, Джон. Я не выходил из Интела. Я перекладывался. Рост дал минимум десять хвостов
Он кивнул.
Я загнул следующий палец.
— Две тысячи первый. Я снова захожу через тебя. Эппл и ещё пара таких же акций, которые тогда никто не хотел брать даже даром.
Он молчал.
— Эппл в две тысячи первом стоила меньше, чем деньги, лежавшие у неё на счетах. Компания стоила дешевле собственной кассы, Джон. Аналитики писали, что её купит кто-нибудь на по частям. Я хорошо помню, что мне сказал твой трейдер, когда принимал заявку. Он спросил, точно ли я не ошибся тикером.
Я посмотрел на него.
— Ты шёл за мной?
Он ответил не сразу.
Опустил глаза, посмотрел на свои руки
.
— Да, — сказал он. — Я купил.
Помолчал.
— А потом, в две тысячи пятом, ты исчез.- тихо сказал он
Это была правда.
В две тысячи пятом умер Пётр Васильевич, и следом за ним у меня началась война, и я свои активы разбросал по другим счетам, скрывая о Аркадия.
— Скажи мне честно, Джон, — сказал я. — Ты как? Преуспевал?
Он поднял голову.
И вот тут я увидел то, ради чего, собственно, и задавал вопрос. Подбородок пошёл вверх, шея выпрямилась, и передо мной снова сидел не восьмидесятилетний старик, а тот тридцатилетний парень из ямы.
— Да, — сказал он. — Я преуспел.
Он произнёс это с абсолютно понятной мне гордостью. С той самой, которая держит человека на плаву дольше, чем любые деньги.
— Три года подряд выше рынка. Я открыл свой миленький, но фонд. Первые серьёзные клиенты пришли именно тогда. Я в те годы построил всё, что ты сейчас видишь вокруг.
— Верю, — сказал я.
И выждал ровно секунду.
— Ровно до две тысячи восьмого.
.
— Сколько ты потерял, Джон?
Он не ответил.
— Сколько?
— Половину, — ответил он.
— И?
Он посмотрел на меня.
— И продал.
— Хорошо, — сказал я. — Идём дальше.
Я сел обратно в кресло.
— Две тысячи девятый. Март. Я покупаю много. Очень много и почти без разбора, потому что в марте девятого разбирать было нечего — там всё лежало на полу.
Он молчал.
— Когда ты пошёл за мной?
— Через полгода, — сказал Джон.
— Через полгода. И сколько ты за эти полгода недобрал?
Он поморщился.
— Джон.
— Около ста процентов, — сказал он. — я опоздал на сто процентов.
— Но в выигрыше ты всё равно остался.
Кивок.
Я подождал секунду и пошёл дальше.
— Две тысячи четырнадцатый. Осень. Андрей начинает шортить нефть.
Он поднял на меня глаза.
Медленно. И в этих глазах впервые за весь разговор появилось что-то помимо усталости.
— Это тоже ты?
— Я.
Он смотрел на меня секунды три.
— Скажи мне честно, Джон, — сказал я. — Сколько вы тогда подняли на том, что нефть сложилась вдвое?
Он усмехнулся.
— Двести.
— Двести миллионов, — повторил я. — Хорошо.
— Но, — сказал он и поднял палец, — твоего зятя партнёром сделал я. Я его поднял. Я дал ему кресло.
— Ты сделал его младшим партнёром, — сказал я.
— И что?
— А он в тот же год принёс в пять раз больше, чем стоило это кресло. И эти деньги, между прочим, до сих пор крутятся у тебя, а не у него.
Он резко поднял руку. — Хватит.
Впервые за весь разговор он повысил голос.
— Что ты хочешь этим сказать? Что это всё ты? Что за тридцать три года я не сделал ни одного самостоятельного движения? Что вся эта контора, все эти люди внизу, всё, что здесь построено, — это ты?
Он подался вперёд.
— Игорь, я работал. Каждый день. Сорок лет. Я вставал в пять утра, когда ты ещё в школу ходил.
Я дал ему договорить.
Потом покачал головой.
— Нет, Джон. Я хочу сказать совсем не это.
— А что?
Я помолчал.
— Я хочу сказать, что ты звонил мне каждое Рождество тридцать три года подряд не потому, что ты помнил меня
Он замер.
— А потому, что боялся, что я уйду к другому брокеру.
В кабинете стало очень тихо.
Он сидел неподвижно. Смотрел не на меня — куда-то в сторону окна, где висело серое небо.
Я не стал ничего добавлять. Здесь вообще нельзя было ничего добавлять: любое лишнее слово превратило бы это в оскорбление, а мне не нужно было его оскорблять. Мне нужно было, чтобы он это услышал.
Прошло, наверное, полминуты.
— Знаешь, что самое паршивое? — сказал он наконец.
— Что?
— Что это действительно так
— Так какого чёрта ты сейчас рассказываешь мне про биржу и объясняешь, что такое риски, — тихо, проговорил я, — если как минимум половина всего, что ты выстроил, было сделано благодаря тому, что ты тупо ловил от меня инсайд?
Он молчал, уставившись в ковёр. На его щеках выступали темные, неровные пятна. Всё его великое прошлое, тщательно задрапированное легендами о собственном финансовом гении и строгом следовании правилам, только что треснуло прямо у него на глазах.
— Ладно, Джон, — я вздохнул, роняя паузу. — Я не хотел тебя обидеть. Пожалуй, я пойду.
Я поднялся с кресла, сдержанно одёрнул полы пиджака и сделал полшага к выходу.
— Нет, Игорь, нет! — Джон почти выскочил из своего кожаного трона, вытянув руку вперед. В его голосе проскочила отчаянная, почти детская просьба. — Извини меня. Давай продолжим. Так друзья не заканчивают. Давай… давай я сейчас позову Джона-младшего и Андрея, и мы всё переиграем. Мы договоримся, слышишь?
Я выдержал паузу — ровно такую, чтобы он до капли прочувствовал цену своей минуты слабости, — после чего скупо пожал плечами и неспешно опустился обратно в кресло.
Джон вытер ладонью лоб, потянулся к панели селектора и нажал клавишу:
— Паулина. Позови, пожалуйста, Джона-младшего. И Андрея. Пусть немедленно зайдут в кабинет.
Андрей вошёл первым.
Глаз не поднимает. Сел с краю, стал рассматривать ковёр.
Выставить партнёра и зятя за дверь, пока старшие решают его вопрос, — ход жёсткий. Зато спесь сняло начисто.
Джон-младший вплыл.