Страница 32 из 182
Так всегда и бывает. Человека вытаскивают из ямы, а потом он совершенно искренне помнит, что выбирался сам, — просто ему тогда немного помогли. И это не подлость. Это устройство памяти. Она милосердна к своему хозяину.
Обидно другое. Пока он говорил про фидуциарную ответственность, я понимал, что цифрами его не взять. Ни моими миллионами, ни падением круизов, ни чем угодно.
Значит, придётся иначе.
— Андрей, — сказал я. — Выйди, пожалуйста.
В кабинете стало очень тихо.
Андрей вскинул голову. На лице у него появилось выражение, которого я у него никогда не видел: растерянность.
Он сидел в этом кресле как приклеенный, и в его мире то, что сейчас произошло, было невозможно. Его выставляли из разговора, который он сам организовал, в конторе, где он партнёр, и делал это его собственный тесть.
Он посмотрел не на меня. Он посмотрел на Джона.
Вот это, кстати, было очень полезно — увидеть, к кому он поворачивается в такой момент.
Джон помолчал секунды три и кивнул.
Один раз, коротко, не глядя на него.
Андрей встал и вышел. Дверь за ним закрылась мягко, и мы остались вдвоём.
Я поднялся, взял со стола свою чашку и отошёл к окну.
Дождь к тому времени почти кончился. Небо стояло низкое, ровное, серое от края до края, и в этом сером тонули верхушки башен — этажа с шестидесятого они просто переставали существовать.
Внизу шла река. По ней тащилась баржа, медленно, поперёк всей этой спешки, и было в ней что-то основательное.
Чай оказался хороший. Крепкий, с бергамотом, молока ровно столько, сколько надо. Паулина не спросила меня, сколько наливать, и налила правильно.
Я стоял к нему спиной и молчал.
Пусть посидит. Пусть подождёт. У мужика восемьдесят лет, миллиард под управлением и абсолютная уверенность в своей правоте — и вот он сидит один в кресле, а гость ушёл к окну и не разговаривает.
Ковёр в этом кабинете и правда отличный. Ни одного лишнего звука.
Я повернулся.
— Джон. Скажи мне одну вещь.
— Спрашивай.
— Что для тебя главное?
Он поднял брови.
— В смысле?
— В прямом. Вот ты, Джон. Восемьдесят лет. Всё построено, всё есть, всё в порядке. Что для тебя главное?
Он посмотрел на меня, и до него дошло, что вопрос не риторический.
— Ты же итальянец, — добавил я.
Он усмехнулся. Впервые за десять минут.
— Дед из Салерно. Приехал в двадцать восьмом.
— Тем более.
Он не думал ни секунды.
— Семья, — сказал он. — Конечно, семья. Что ещё.
— Правильно, — сказал я. — Семья.
Я поставил чашку на подоконник и подошёл ближе.
— Тогда слушай меня внимательно, Джон, потому что я скажу это один раз.
Я не пришёл спасать твой фонд.
Мне на него плевать. Абсолютно, полностью. миллиарды, мандаты, декларация, комитет по рискам — мне всё равно, что с этим будет. Сгорит — значит, сгорит. Я тебе не сотрудник, не клиент и не партнёр.
И я даже не пришёл спасать вот этого осла, который только что вышел за дверь- я ткнул пальцем в сторону двери
Он взрослый мужик и сам решил, что главное для него не семья, а вкладчики. Вкладчики, которым, между прочим, глубоко наплевать, как его зовут, — они завтра перейдут в другой фонд и не вспомнят его фамилию.
Он сделал свой выбор. Пусть живёт с ним.
Я подошёл к креслу и остановился прямо напротив него.
— Я пришёл только за одним. Мне нужна моя семья. Вся. В одном месте.
— Я не вижу связи, — сказал он.
— Не видишь?
— Нет.
Я взял с подоконника чашку, отпил и поставил обратно.
— Джон. Твой дед.
— Ну?
— Когда он встал, продал всё, что у него было, и купил билет на пароход в Америку, — он объяснял семье, что и зачем?
Старик замер.
Он сидел с прямой спиной, положив руки на подлокотники, и молчал. И я видел, как в нём это разворачивается: медленно, тяжело, через восемьдесят лет собственной жизни.
Потом он покачал головой.
Один раз. Из стороны в сторону.
— Нет, — сказал он. — Дед был глава семьи.
— Вот именно, — сказал я.
Я вернулся к креслу и сел напротив него. На край, выпрямив спину.
Джон смотрел в окно.
Долго. Молча.
Я дал ему это время. Потом наклонился вперёд.
— Девятнадцатое октября восемьдесят седьмого. Четыре часа торговом до конца и утро двадцатого. Сколько ты тогда заработал?
Он поморщился.
— Игорь.
— Сколько, Джон?
Он помолчал.
— Сто тысяч, — сказал он. — Около ста тысяч.
— Хорошие деньги для восемьдесят седьмом. Отличные, я бы сказал.
— Это были очень хорошие деньги.
— А я, Джон, — сказал я, — с двухсот тысяч сделал девять миллионов.
—
В кабинете стало совсем тихо.
Он смотрел на меня, и я видел, как у него бледнеет лицо.
Он это знал. Не мог не знать: он сам исполнял мои ордера, он их видел, он их сводил. Но одно дело помнить, а другое — услышать вслух, в этом кресле, от человека, которого ты тридцать три года представлял себе стариком.
—ты делал то что я говорил, — сказал я. — Слово в слово. Ты слышал каждую цифру, которую я произносил, за секунду до того, как исполнить.
Он молчал.
— Ты взял сто тысяч. Я взял девять миллионов.
— И это было раз.
Я загнул второй палец.
— Найк. Я заходил через тебя, ты видел объём. И ты зашёл тоже — своими, следом, потому что уже начал верить.
Он кивнул.
— А потом ты звонил мне и спрашивал, когда я собираюсь продавать. Не «что ты думаешь о компании». Не «какие у неё перспективы». Ты спрашивал, когда продаю я.
Я посмотрел ему прямо в глаза.
— Я прав или нет?
Джон сидел неподвижно.
Потом молча кивнул.
— Дальше. Я продаю Найк и захожу в Интел. Ты купил?
Кивок.
— Девяносто восьмой. Я выхожу из Интела. Ты вышел следом.
Кивок.
И тут он не выдержал.
— Но он ещё рос, — сказал Джон.
Впервые за весь разговор в его голосе появилось что-то живое. Не вежливость, не осторожность старого человека — обида. .
— Игорь, он рос ещё полтора года. Я вышел за тобой и потом полтора года смотрел, как эта бумага делает плюс шестьдесят процентов без меня.
— Рос, — согласился я. — А потом сложился втрое. И те, кто досидел, вернулись к тем же деньгам году к две тысячи седьмому. Девять лет в никуда.
— Тогда я этого не знал.