Страница 23 из 182
Я не буду описывать подробности. Не потому, что аморально, а потому, что подробности всегда всё портят: они превращают то, что было, в то, что можно пересказать.
Скажу только про то, что помню.
Помню, как в лифте она молчала и смотрела в пол, а на седьмом этаже подняла глаза, и в них не было ни капли неловкости.
Помню, как она вынимала шпильки из волос, одну за другой, а я стоял и смотрел, и мне было ровно семнадцать.
Помню тёплый свет от лампы у кровати, единственный, который мы оставили, и то, как в этом свете её кожа была цвета крепкого чая с молоком, а моя рядом — бледная,.
Помню запах — что-то цитрусовое, лёгкое, ничего похожего на те тяжёлые духи, которыми обычно закрываются женщины её возраста.
Помню, как она смеялась мне в шею.
И помню, что ни разу за всю ночь не подумал ни о Москве, ни о марте, ни о бумаге, которая на другом конце города росла в моём терминале.
Это, наверное, и было главным. За тридцать пять лет я впервые провёл несколько часов, в течение которых я не считал.
Тридцать пять лет я живу с включённым калькулятором в голове. Он не выключается никогда. Он работает, когда я ем, когда я разговариваю с дочерью, когда я сплю. Он считал даже за столом у Алисы, посреди самого тёплого вечера в моей жизни: восемь недель, восемь недель, восемь недель.
А в ту ночь он замолчал.
Я не знаю, как она это сделала. Подозреваю, что никак — просто оказалась человеком, рядом с которым мне не надо было ничего просчитывать наперёд, потому что наперёд у нас с ней ничего и не было.
Под утро она заснула поперёк кровати, отобрав у меня всё одеяло.
Спала она как ребёнок: без единого движения, лицом в подушку, вытянув одну руку в сторону. Я укрыл её тем, что осталось, и укрываться самому было уже нечем.
Я лежал, смотрел в потолок и думал одну простую вещь.
Я вышел из дома, чтобы долить четверть миллиона в бумагу космического туризма.
Я эту четверть миллиона долил. Семь минут работы, идеальный вход, чистая арифметика. К марту она вернётся мне десятикратно, и я это знал уже тогда.
А вернулся я с чем-то, чего в моей расписанной по дням жизни не было ни в одном сценарии.
Я, между прочим, помню всё, что случится до две тысячи сорок шестого года. Всё. Курсы, кризисы, войны, выборы, чьи-то смерти, чьи-то состояния.
И вот этой женщины в моей памяти нет.
В той жизни я никогда не терял доступ к кабинету, потому что в той жизни в январе двадцатого сидел в Израиле и не имел никаких причин лететь в Нью-Йорк. Значит, я не звонил Андрею. Значит, трубку не брала Паулина.
Впервые за тридцать пять лет со мной случилось то, чего я не помнил заранее.
И, честно говоря, это напугало меня сильнее, чем всё остальное.
Вот и вся мораль, если она тут вообще нужна.
Мужик, у которого появились деньги и свобода, идёт зарабатывать деньги — потому что это единственное, что он умеет делать в любом состоянии души.
А жизнь смотрит на это, усмехается и подсовывает ему то, чего он не планировал.
Причём именно тогда, когда он в кои-то веки занят делом.